Валерия Исмиева — отзывы

16.05.2018 09:00

Наталия Черных «записки редактора»:

Вторая публикация Валерии Исмиевой [литературный сайт «На середине мира», http://seredina-mira.narod.ru/vismieva2017.html] озаглавлена «Метро» – значит, предполагается погружение, путешествие по полям предков. Читатель попадает на потусторонний карнавал: здесь и французский символизм, где Верлен беседует с Сандраром, и лики апостолов отечественной неофициальной культуры, и знакомые по московскому сообществу лица. Стихотворения очень насыщенные, даже перенасыщенные. Но при этом автор, каждый раз ловко уходя от объятий той или другой ловушки, скользит в свою сторону, не отклоняясь от некогда взятого курса. Здесь олицетворенная речь (или говорящая) – ловец снов и одновременно торговец снами. Она ловит видения, как парфюмер ловит запахи в масляный субстрат. Этим субстратом оказываются слова. Каждое стихотворение – сложный состав, онейрическая картина, подвижная и немного пугающая. Здесь мясо соседствует с шелком и тлеющим углем, от которого можно прикурить. В том, как стихотворение разворачивается, раскручивается, можно усмотреть даже нечто кинематографическое.
(ФБ от 10.12.17, https://www.facebook.com/seredinamira/posts/1215496391915498)

Элина Сухова – о стихах Валерии Исмиевой (анализ подборки)

Я всегда очень смеюсь над своим мужем, который, являясь 100%-м технарём, слушая мои стихи, регулярно реагирует следующим образом: «Ой, как интересно, как здорово! А теперь, пожалуйста, расскажи своими словами, о чём это??»

Так вот – я не технарь, я, вроде, привычный ко всему филолог, однако на большинство представленных в подборке Валерии Исмиевой стихов мне искренне хочется отреагировать точно так же.

Эти стихотворения – суть воплощение расфокусированного взгляда человека, сильно перегруженного культурой. Он знает кучу слов, он провидит целую пропасть смыслов, он возглашает сотню несовместимых и выхваченных из разных эпох философий, он громоздит образы с щедростью безумного демиурга, которому вообще-то пофиг: а сможет ли сконструированный им мир хоть как-то существовать? Не выживет – построим новый! – вот его лозунг. Но логика присуща человеку имманентно. И привычка искать ее во всем – тяжкое наследие предков, пытавшихся хоть как-то структурировать окружающий мир, разложив его в своей голове «по полочкам». А когда не раскладывается? Получаем когнитивный диссонанс. Вот я его и получила, увы.

Стихи преимущественно рифмованы (хоть и не очень тщательно). Но такой тип рифмовки дает автору свободу от придирок к неточностям. А вот тяжко хромающая логика и многочисленные языковые неточности заставляют перекладывать, перекапывать эту рассыпающуюся кучу образов в поисках смысла. Говорю сразу – перекапывать и, увы, не находить. Как пример – разбор двух стихотворений из представленной подборки.

ЧЁРНАЯ ТАРАНТЕЛЛА:

Итак – зачин. День уродлив, но умирая хорошеет. Он, в виде чёрного гладиолуса ложится «в улицы траншею», что очень не по-русски сказано, нарушен порядок слов.

Принимаем вычурный образ чёрного гладиолуса ночи. Смотрим за развитием этого образа. Вот он – чёрный гладиолус ночи — действующее лицо. Таковы правила русского языка – всё, сказанное дальше, относится именно к нему. Ибо именно ГЛАДИОЛУС – то самое существительное, на которое нанизан весь этот каскад образов. По правилам грамматики, к нему относятся нижеследующие действия и описания. Так вот – о гладиолусе мы узнаем, что ЕГО ГЛУБОКИЕ ВОРОНКИ со slow motion рапида (перевод – «медленным движением ускоренной киносъемки») сознанья раздвигают кромки за геометрию Евклида. То есть, опорный гладиолус, став воронками (множественное число, именно так!), медленно, но быстро уходит в неевклидову геометрию. Ну, я не специалист по спецэффектам, но спинным мозгом чую: что-то тут не так!

Тем временем, город – старый шулер из рукава метАЕТ карты
(словарь, тем временем, дает нам единственный вариант этого действия – МЕЧЕТ) «с убийственным ВПОЛНЕ азартом». «Вполне» здесь типичное слово-ритмическая затычка, оно не нужно для смысла.

С живыми рУчкаются тени (ударение, однако же, непреложно: ручкАются, см. словарь!).

И всё идет к тому, что искомый гладиолус, претерпев множество странных состояний, является всего лишь частью описания коры в траурной позе (какая это поза? – можно попросить автора её изобразить??) пламенеющей холодным белым. К тому же, слово кора (при написании со строчной буквы) – это кора дерева. Если имеется в виду Кора – дева Персефона до ее превращения в жену Аида (см. греческую мифологию) – следовало написать это слово по правилам написания имен собственных. И что же мы получили? И объясните мне, наконец, как соотносятся гладиолус и потеющий от радений над горько-желтой луковицей месяц?

ФЛАММАРОЗА:

Слово, вынесенное в заголовок стихотворения, похоже, почерпнуто в трудах Стефана Грабинского, считающего, что каждое устойчивое понятие характеризуется скрытой преходящностью, которая является условием его перехода в другое понятие или его распада. В этом смысле ничего незыблемого, ничего «святого» не существует, если под этим имеется в виду определённое постоянство действия или влияние какого-либо субъекта или субстантива. Итак – стих является воплощением неустойчивого перетекания всего во всё, воплощённого в личности некоей неустойчиво балансирующей в нашей реальности девы.
Оставим на совести автора мозольно-мазутную зарю, чекиста, пышущего жаром, добывая трофей, и упремся в странности: человек не может дрожать бровями. Это физически невозможно. Следующая фраза про жемчуг, пробу эпохам, смрад кровью пропитанных кож, лохов, давку кольчатой правды земли (давят, судя по всему, пальчики, бедра и плечи) связана с бровями приблизительно так же, как огородная бузина с киевским дядькой. И приходим мы опять к странному финалу. Девушка – воплощение стихии огня (если следовать мировоззрению Грабинского) уходит к исходному пламени. Так? Но при чём же тут НАСТ (словарь определяет его как плотную корку снега на поверхности снежного покрова, образующаяся в результате подтаивания и последующего замерзания снега либо в результате ветрового уплотнения). Еще незабвенный Штирлиц учил нас, что запоминается ПОСЛЕДНЕЕ СЛОВО. Ну, и что такого, что стоило запомнить, принес нам этот НАСТ??

Резюме: мне бы очень хотелось видеть не переусложненное нагромождение умствований, основная проблема при изучении которых – определить «кто на ком стоял», а истинные чувства автора, относящиеся не к «Формозам» и «Андромахам», а к себе любимой. Человеку – человечье, личное, больное. Искреннее. И проще-проще-проще))

Аркадий Ровнер

Отзыв Аркадия Ровнера «О стихах Валерии Исмиевой» можно прочесть на сайте Аркадия Ровнера.

Комментарий редактора сайта: Оставляя за автором этого отзыва (как и за каждым) право на личный взгляд, тем более, если он опубликован на личном сайте этого автора, позволю себе заметить – так же в порядке личного мнения, опубликованного на личном сайте, – что полагаю крайне непродуктивным – если не сказать больше – прием, использованный при написании данного отзыва, а именно – противопоставление творчества Валерии Исмиевой «пугающему ландшафту современной поэзии», авторы которой не желают «исправлять ситуацию, заключающуюся в том, что «уже несколько веков Запад живет, не имея под собой никаких метафизических оснований».
В число этих авторов попали Бродский, Андрей Гущин, Сева Некрасов, визуалисты, метаметаформсты, Данила Давыдов, провозглашенный здесь пророком «религии «непрямого высказывания»» и «и т.д. и т.п.». Для иллюстрации творимого этими, сильно отличающимися друг друга – как эстетикой, так и степенью известности широкой публике – авторами того самого «пугающего ландшафта современной поэзии» почему-то выбраны тексты двух авторов – упомянутого Данила Давыдова и не упомянутой Элины Суховой.

Об Элине Суховой я совсем недавно писала в обзоре «КТО/ГДЕ/КОГДА №5 (22.05.18)» как об одной из ярких представительниц крайне интересной современной формации «женской» поэзии. А о Даниле Давыдовом мною написано несколько статей – см., например, «Затяжной прыжок» – как о «ярком представителе того направления современной русской поэзии, которое наследует делу концептуализма 1980–1990-х годов». Но здесь дело даже не в моем мнении, а в том, что рисунок того самого «ландшафта современной поэзии» определяет общекультурная ситуация, являющаяся индикатором состояния человеческой цивилизации, а вовсе не глупость или злая воля отдельных авторов. Тем паче, что здесь речь идет об огромном количестве самых разных авторов.

Каждый из них делает свою работу, и интересно подумать и поговорить, как и какое из всего этого складывается общее полотно, найдя в нем место каждого автора, в том числе – Валерии Исмиевой. И грустно, когда разговор о творчестве одного автора сопровождается чем-то вроде крестового похода, в котором роль гроба Господня играет «общее языковое, а, следовательно, метафизическое пространство». Тогда как совокупность того, что делается всеми, и есть это самое искомое и желаемое пространство.

И еще более грустно, что приходится отмечать такие вещи как то, что ссылка на «слова» Дмитрия Кузьмина, якобы «созвучные» «оценке» описываемой Ровнером «ситуации» никак не могут относиться ко многим означенным им в качестве создающих «пугающий ландшафт современной поэзии» авторам – для этого достаточно ознакомиться со статьями Кузьмина и содержанием выпускаемых им изданий. Я уж не говорю о том, что один из них – упомянутый выше Данила Давыдов – многолетний соратник Кузьмина и является «героем» одного из номером выпускаемого им журнала «Воздух» (№1-2/2013), о презентации которого лично мною написан текст.

Более того, тексты – по Ровнеру – «такой непохожей на то, что сегодня производит так называемое литературное сообщество вкупе и поврозь» Валерии Исмиевой явно «метаметафоричны», то есть относятся к одному из направлений этого «так называемого литературного сообщества». И то ощущение метафизической катастрофы, которое она транслирует в своих текстах, также транслируется теми авторами, которых Ровнер ей почему-то противопоставляет – только они это делают по-другому, присущими им художественными средствами. Вот об этих различных средствах и интересно поговорить. Поскольку они не противостоят друг другу, а дополняют друг друга – в наше весьма интересное время смешения и взаимовлияния модерна и постмодерна.

Именно на эту тему мы и предполагаем провести серию встреч в нашем клубе, и первая из них намечена уже на июль месяц. Людмила Вязмитинова

Надежда Антонова

Плотно закрыть дверь, выпить красного креплёного, забраться с ногами в кресло, обложиться книгами. Полистать Мифы древней Греции, утратить кокон повседневности, испугаться своей хтонической сторукости и успокоиться, вынырнув в темноту, где сокровенное на поверхности.

но может мы зазвучим
новыми формами
согласно
когда отыщем
нашу Землю

Или открыть Юнга, нырнуть в зазеркалье собственной двойственности, где анимус и анима едины, а любовная вигилия длится вечно.

так я – женщина? ты – мужчина?
но моё ртутное переключенье
зажиганья под кожей – в два раза быстрее.
твоя лунная чуткость –
вкрадчивей влаги
в капиллярах, в серебряном костном свеченье.
так
я ни с кем ещё не
вплывала в себя,
тобой к себе возвращаясь.
лишь ветер оплёл нас, крылатое тело,
восьмирукое, двухголовое,
односердечное,
двое мужчин яростно
заспорили о ведущей левой.
две женщины продолжали ласкать друг друга.
твоя уступала, и мой мужчина
пил с её губ, погружаясь, всё глубже
шепча о десяти звёздах вигилий

Стихотворения Валерии Исмиевой завораживают, как шкатулка с полудрагоценными камнями-амулетами. Наверное, поэтому мне не хотелось выуживать стилистические приемы и недостатки, которые бесспорно можно найти в любом тексте. После прочтения стихотворений Валерии хочется позволить себе побыть в созданном ею пространстве под разномастным шатром её воображения и отдаться на волю своих рецепторов. Признаюсь, что пару раз заглянула в словарь, но впечатления это не испортило.

Интересно наблюдать, как автор нанизывает на нитку пережитого и познанного цветные, разные по форме, отшлифованные собственной интонацией образы-минералы, умело сочетая агат и бирюзу, амазонит и яшму, делая разрозненное единым, воспевая чувственную эклектику как свой фирменный рецепт, особый принцип взаимодействия с другими, как в верлибре «Танец» с четким внутренним ритмом, после прочтения которого остается терпкое послевкусие.

в дрожи, как на ветру
ранней порой весенней
ты всматривался, ища моё отраженье.
наших глаз ожерелье переливалось.
я расстёгивала манжеты на руках сплетённых, до чего же тесна нам эта рубашка!
белый яд в игле скорпиона так ищет тело.
не его ли танец научил, смиряясь
разделённости-нас-в-пределах-движенья,
выведывать каждый изгиб желанья?

Легко и немного по-хулигански автор играет метафорами, примиряя Эроса и Танатоса, который «вслед за эросом свернул за огород, где стрелки мечут лук», просит от лица своей героини Андромахи хоть на время забыть о марсианском мужском предназначении, ведь «над площадью пустынной, как арена, алеет неба раскалённый диск. Цивилизации стеклянный обелиск раздавлен». Становится понятно, что в стихотворении «Андромаха» в игре слов зашифрован остро стоящий вопрос, в решении которого мы бесправны, «смертным нам не перейти черту. И параллелен будней караван, послушны ниткам взмахи ног и рук», так что только и остается просить, напоминать:

но этот путь – стон муки без прикрас.
что Трои перерытая руда,
сражения, герои, города!
не в них трепещущая явь,
боль, блажь и дрожь от соприкосновенья…

О хрупкости и беззащитности всего живого перед смертью говорится и в стихотворении «Улитка»:

ты лежишь на моей ладони, почти зеро.
капля скользкой материи, немой язык,
лодка, танцующая очертания берегов,
дрожь, заменяющая и жест, и крик.

где твоё море, ленточка гребешка,
прянувшая вдогонку слепому азарту в шельф,
ушко, упрятанное внутри рожка валторны,
всасывающей созвучий шлейф?

И очень важно, что это «почти зеро», но вместе с тем «perpetuum mobile! каждым глотком растящий свой дом (на колене? на животе?)» хватается за жизнь, радуется каждому наращённому слою-опыту и в итоге почти как у Булата Окуджавы «крест деревянный иль чугунный», когда «мнемозина врёт на твоём арго, сдавая плинию карты и ублажая рот всеми оттенками нежности эскарго». Изящно, сильно и просто, как нефритовые четки Эраста Петровича-эскарго для нас для всех в грядущей мгле, но улитка-кавалергард об этом не знает. Или не хочет знать?

А пока Das Herz aus Glass, по-евтушенковски светло, глубоко и печально, как горный хрусталь, «остаются лишь крошки стекла – жизнь прошла! Нет, есть другой ответ».

Среди тысяч деревянных игрушек
звенит на ниточке
Das Herz aus Glass.
некуда спрятать его,
неверную ноту,
рубиновый сгусток.
щёлкнули ножницы, срезал –
вот оно, тёплое,
вздрагивает на твоей ладони
так назначь поскорее цену
и
вынимай осколки:
может однажды
их наберётся столько
что ты снова сложишь из них
свой мир

Что автор и делает.