Воспоминания

13.02.2015 03:55

ЛЮДМИЛА ВЯЗМИТИНОВА

Руслан Элинин

поэт и культуртрегер


Руслан Элинин и Людмила Вязмитинова. Начало 90-х.

Сейчас, в середине второго десятилетия XXI века, наша литературная жизнь непредставима без множества клубов-салонов, региональных фестивалей, поэтических журналов, все множащихся разнообразных премий, без возможности напечатать любую книгу и даже организовать свое издательство — были бы деньги, и прочая, и прочая. Уже поговаривают о закате исполнившей свою историческую роль «салонной культуры» — притом что старейшему в Москве литературному салону, «Классикам XXI века», уже 20 лет, а новые продолжают появляться. И сколько бы ни ругали — и справедливо — устройство нынешнего литературного пространства, неплохо иногда вспомнить, что всего-то лет двадцать пять назад все это трудно было даже помыслить. И отдать дань памяти тем, кто сумел не только помыслить, но и многое воплотить, тем самым заложив фундамент, на котором держится разветвленная система нашего теперешнего литературного бытия.

Одно из первых имен, которое необходимо назвать, — Руслан Элинин. Годы жизни 1963—2001, по «Википедии»: «российский поэт, издатель, организатор литературной жизни». Единственный вечер его памяти состоялся в рамках серии вечеров «Незабытые имена» пять лет назад, в марте 2009-го, через восемь лет после его смерти и через тринадцать лет после завершения — из-за тяжелой болезни — его деятельности. Тогда он был назван «одним из первых культуртрегеров постсоветской России». Этим словом — «культуртрегер», буквально означающим «носитель культуры», стало модно называть организаторов литературной жизни, или, если угодно, менеджеров, промоутеров, продюсеров, кураторов, продуцирующих и реализующих проекты, организующие эту жизнь. Многие из них первопроходцы, но немногие — первопроходцы такого уровня и масштаба, каким был Руслан.

Конец 80-х — начало 90-х было временем героическим. Жизнь в стране менялась кардинально. Но, как вспоминал на упомянутом вечере Константин Кедров, «годы перестройки вовсе не были годами свободы, читать свои вещи основной массе пишущих было, собственно, негде, и Элинин занялся прежде всего созданием пространства, в котором мы чувствовали бы себя свободными, могли говорить и читать, что хотели».

Действительно, в тот, сейчас кажущийся невообразимо далеким, 1987 год, когда образовалось лито «Сретенский бульвар», где и начал свою литературную деятельность Руслан Элинин, еще были в ходу эти самые литобъединения (существовавшие под крышей и под ответственность какого-либо учреждения), царили государственные издательства, цензура, самиздат и тамиздат. Но это был год начала перестройки, то есть серьезных перемен в стране, еще СССР, год присуждения Иосифу Бродскому Нобелевской премии и появления в журнале «Новый мир» его первой после эмиграции публикации на родине. В «толстых» журналах уже появились «Пушкинский дом» Андрея Битова, «Дети Арбата» Анатолия Рыбакова, «Погорельщина» Николая Клюева и многое другое; уже выходил на поверхность жизни андеграунд, и рукой было подать до его исчезновения как такового.

Уже гремел и клуб «Поэзия», ставший центром притяжения для тех, кто жаждал перемен и хотел заявить о себе. Там, на одном из его расширенных собраний, в битком набитом зале, поэт Леонид Жуков, первый директор клуба, сумевший добиться его официальной регистрации, и объявил о наборе в организуемое им литературное объединение. И так сложилось, что в числе первых участников «Сретенского бульвара», местом расположения которого стал подвал в доме рядом с метро «Чистые пруды» (в то время — «Кировская»), оказался Руслан Нурудинов, еще не подозревавший о своем будущем псевдониме, — успевший поучиться в паре вузов и обзавестись семьей, работавший в одном из так называемых «почтовых ящиков» (засекреченных НИИ), писавший стихи «под Есенина» и даже внешне на него немного похожий: невысокий, улыбчивый, внешне мягкий, обаятельный, окруженный друзьями, постоянно чем-то и кем-нибудь увлекающийся и умеющий увлекать других.

В нынешнем литературном пространстве от всей разношерстной компании «Сретенского бульвара» остались только Андрей Урицкий, Елена Пахомова, Андрей Цуканов и автор этих строк. И не будет большим преувеличением сказать, что тогда, после знакомства с Русланом, жизнь всех четверых — как, впрочем, и многих других людей — кардинально изменилась. Это был редкий тип прирожденного лидера. Он никому ничего не навязывал. Просто, будто чувствуя движение времени, работал не исходя из текущей логики событий, а «на опережение» — генерируя идеи, точнее, пространство их реализации, которое само притягивало все необходимое, в том числе людей, срывая их с привычных орбит бытования.

Поначалу «Сретенский бульвар» жил обычной жизнью лито. Но изменения в стране шли, и сообразно открывающимся возможностям неугомонный Жуков создал хозрасчетный Творческий центр со штаб-квартирой в гостинице «Юность», находившейся рядом с его домом. А на базе Центра — Всесоюзный гуманитарный фонд им. А.С.Пушкина, располагавшийся сперва в одном, а потом в другом подвале неподалеку от «Кропоткинской». Разумеется, Руслан, к тому времени прочно укоренившийся в бурлящей обновлениями литературной жизни, принимал участие во всех начинаниях бывшего руководителя лито. Однако еще в период обитания всей компании в гостинице «Юность» он снял неподалеку, рядом с метро «Спортивная», однокомнатную квартиру, в которую перевез стремительно разрастающуюся груду папок, вскоре обретшую название — «Библиотека неизданных рукописей». Если следовать историческому факту, она берет начало от тумбочки, принесенной лично Жуковым в подвал «Сретенского бульвара» — для рукописей, поступающих в лито. Ключ от нее переходил из рук в руки, пока не попал в надежные — к Руслану.

Стоя среди полок, плотно заполненных неприемлемыми для советской печати творениями, Руслан, обретший псевдоним Элинин и уже порвавший со всем, что не имело отношения к литературе, напоминал Петра I, ощутившего необходимость заложить город на берегу Финского залива. По сути, речь шла об утверждении нового способа литературного бытия, прежде всего собственного, для тех, кто отныне был готов жить, исходя из принципа: мы сами организуем то, что нужно нам для жизни. Так было создано первое в России литературное агентство — «Литературно-издательское агентство (ЛИА) Р.Элинина».

Шла весна 1989-го, до закона о печати, отменившего государственную монополию на издательскую деятельность и цензуру, оставалось больше года, но — никто этому даже не удивился — вдруг обнаружилось, что буквально в десяти минутах ходьбы от дома, где расположилось новоявленное агентство, и как раз на пути к «Творческому центру» и к квартире Жукова начало работать издательство «Прометей» при МГПИ им. В.И.Ленина, славное тем, что положило начало изданию книг «за счет средств автора». Чем немедленно воспользовался Элинин: его агентство стало посредником между авторами «неизданных рукописей» и «Прометеем».

Первым автором агентства стал одесско-симферопольский литератор Вадим Алексеев с книгой «коллекция переводов» «Album rornanun». За ней последовали составленный Дмитрием Александровичем Приговым сборник «Понедельник: семь поэтов сам-издата» (Гандлевский, Пригов, Айзенберг, Сухотин, Санчук, Кибиров и Рубинштейн; это была первая публикация на родине известных сегодня авторов, сопровождаемая обширным предисловием Михаила Айзенберга) и «Пьесы для чтения» Марии Арбатовой. Затем, уже в собственном, официально зарегистрированном, издательстве агентство выпустило «Верьфлием» Константина Кедрова, «Потерю потери» Зинаиды Миркиной, «00» Татьяны Щербины, «Люди лунного света: метафизика хри­стианства» Василия Розанова, сборник пьес «Язык и действие», представивший сразу нескольких авторов во главе с Владимиром Сорокиным. Занятно, что книги эти выпускались как «номера» «Альманаха ЛИА Р.Элинина» — таковы были условия, поставленные частному издательскому делу.

В агентстве всегда было шумно: выходцы из андеграунда, полуандеграунда и просто из небытия, люди очень разные и практически всегда интересные, жаждали знакомств и общения. Агентство же было местом, куда можно было прийти в любое время суток. Появлялись и нередко обретали ночлег и люди из провинции. Сам Элинин проложил дорожку в Ленинград, обогатив коллекцию рукописей и обретя там множество друзей. И по мере расширения круга знакомств и появления новых возможностей у него возникало множество идей, тут же обраставших энтузиастами.

Очередной масштабный проект — литературно-художественный центр, объединяющий книгоиздание, организацию музыкально-литературных вечеров и выставок, Элинин начал осуществлять после переезда в помещение Профкома московских драматургов в подвале дома у «Третьяковской». Там у него появились кабинет и небольшой зал, в котором прошла серия вечеров, в том числе К.Кедрова и Г.Сапгира, и состоялись презентации новых выпусков «Альманаха ЛИА Р.Элинина». Чуть позже, уже на Якиманке, была опробована идея семинаров, совмещавших теорию и практику литературы. Началось проведение литературно-музыкальных вечеров на фоне различных выставок. И тогда же, как бы заглядывая в будущее, Элинин заговорил о региональных фестивалях, в которых участвовали бы гости из столицы, — в то время это воспринималось как чистая фантастика.

К лету 1993-го у Элинина появилась новая грандиозная идея: «Фонд поддержки некоммерческих издательских программ» — не только поддерживающий «малые» издательства, выпускающие книги «не для всех» (например, он оказывал им помощь в получении мест на книжных ярмарках), но занимающийся еще и салонной, выставочной и информационно-архивной деятельностью. Председателем фонда стал он сам. И именно в этом качестве, неожиданно для многих, совместно с Библиотекой им. Чехова открыл литературный салон «Классики XXI века», история которого формально началась творческим вечером Генриха Сапгира 25 мая 1994 года, ознаменовавшим начало новой эпохи литературной жизни — эпохи салонов.

Это был подсказанный опытом предыдущей деятельности выход из кризиса, вызванного не только повсеместными финансовыми трудностями, из-за которых закрылся, в частности, Гуманитарный фонд, но и своего рода неразберихой при пересменке. Литераторам старшего поколения, вкусившим ранее запретного плода, предстояло адаптироваться к новым условиям, а формирующемуся «поколению 90-х» — заявить о себе. Для этого требовались соответствующие условия — их-то и предоставила быстро сложившаяся салонная культура: вслед за «Классиками XXI века» появились «Георгиевский клуб» Татьяны Михайловской и «Крымский геопоэтический клуб» Игоря Сида, затем — «Эссе-клуб» Рустама Рахматуллина и «Авторник» Дмитрия Кузьмина. Эти пять площадок, вкупе с Музеем Вадима Сидура, проводившим литературные вечера еще с 1989 года, стали центрами формирования новой литературной жизни. А само слово «салон», прежде ассоциировавшееся с элитарностью и отстраненностью от живого процесса, обрело значение демократичности и открытости для всех.

Почувствовать и угадать вызовы поэтического времени Руслану Элинину, несомненно, помогало то, что он сам обладал даром лирического поэта. Но очевидно, что работала и обратная связь, формирующая развитие его личной поэтики.

В «Сретенский бульвар» он пришел со стихами, которые не слишком выделялись из множества других. Однако, быстро освоив свободный стих, он пошел в сторону того, что Татьяна Михайловская в их совместной с Элининым книге* назвала «осколочной техникой». Фактически речь идет о свойственном современной поэзии минимализме, как бы вычищении из текста всего, что мешает ему достичь искомой вариативности и глубины. Эта метаморфоза хорошо видна на примере одного из лучших стихотворений Элинина, которое в машинописной подборке 1988 года выглядело так:

Представьте ночь
второй этаж
хрустящее стекло
паркет поет молитву
и под ненужное шуршание машин
соседи засмеялись за стеною
ушел сквозняк устав листать стихи
для фонаря заблудшего в окно
открытое давно
представили
ну вот и славненько
и дай вам Бог здоровья

А вот оно же, но в 1989 году — опубликованное в сборнике «Лонолет»** и ставшее с тех пор визитной карточкой Элинина:

Представьте ночь
второй этаж
открытое окно
Представили

Ну вот и славненько
И дай вам Бог здоровья

Виктор Гоппе, занимавшийся изданием книг Элинина, на вечере его памяти говорил о таких, ставший «крылатыми выражениями», его стихах, как:

Белого не хочется вина
Красного не хочется вина
Но надеюсь к вечеру пройдет

Однако к концу трагически оборвавшейся творческой жизни Элинина его поэтика, видимо пройдя штудии минимализма, повернула в сторону метареализма. Вот фрагменты одного из его последних текстов:

мост над воздушной рекой
дождь замерший
качает ветер тросы
скрипучий мост вот-вот и кончится желанной бездной

. . . . . . . . . . . . . . . .

воздушная река все поглощает
и миллионы звезд и сверху и внизу
лишенные тепла и холода
температура тела
и дождь не вызывающий озноба пота
и скользко но сорваться
нельзя покуда мост не кончится провалом
в сон
в котором я не отрицаю
ни Бога ни людей ни жизни
ни Себя

Бурные 90-е стали прошлым, но стихи и начинания Руслана живут в нашем времени. И свои заметки о нем мне хочется закончить словами — полностью к ним присоединившись — из текста Андрея Урицкого, написанного специально к вечеру памяти Руслана Элинина: «Ощущая глубинное недовольство собой, вызванное разладом между поэзией и рутиной регулярного труда, он иногда исчезал, не думая о последствиях, а потом внезапно появлялся, и вот теперь он ушел навсегда, а мне все время кажется, что вот-вот раздастся звонок, и на пороге появится Руслан, слегка поддатый, с бутылкой портвейна в портфеле, а может, трезвый и серьезный, но обязательно — накануне нового начинания…».

Автор: Людмила Вязмитинова
Опубликовано в журнале «Арион» №2, 2014
http://magazines.russ.ru/arion/2014/2/20v.html

Андрей Урицкий о Руслане Элинине


ЛИТО «Сретенский Бульвар». Весна 1988 года. Слева направо: Андрей Урицкий, Андрей Конопелько, Дмитрий Леонов, Елена Пахомова, Руслан Элинин и Людмила Вязмитинова. Фото из архива Людмилы Вязмитиновой.

С Русланом Элининым я познакомился осенью восемьдесят седьмого года в недавно образованном литературном объединении «Сретенский бульвар». Собственно говоря, именно благодаря Руслану я и попал в это ЛИТО, что определило жизнь мою на годы вперед. Работал я в НИИ, изучал, прости-господи, технологию производства солнечных элементов, деятельностью своей не то чтобы тяготился, но гуманитарные наклонности, любовь к чтению и тайное графоманское стихописание создавали внутренний фон неудовлетворенности, искали выхода. И поэтому, когда я случайно увидел объявление, гласившее, что литобъединение такое-то приглашает и далее, и адрес, то решился, пошел, волнуясь и замирая. С сего момента жизнь и двинулась в другую сторону. Это объявление повесил около проходной родного предприятия Руслан. Работал он у нас, но не в институте, а на заводе и одновременно учился в заочном политехническом. Вообще, неустанное стремление Руслана к высшему образованию — вопрос отдельный: учился Элинин много — не окончил военную академию в Ленинграде, поучился в МАИ, посещал подготовительные курсы при полиграфическом, поступил в Открытый университет, а уже в начале 90-х успешно сдал экзамены в Литинститут, откуда тихо ушел через два или три месяца, не дожидаясь сессии.

Но вернемся к моменту знакомства. Никакого определенного впечатления Руслан на меня не произвел: небольшого роста, с мелкими невыразительными чертами лица, он писал тогда традиционные лирические стихи, кажется, считал себя продолжателем дела Есенина и Рубцова и подписывался еще родовой фамилией Нурудинов, — при необходимости подчеркивая, что фамилия аварская, без «т» и с одним «р». Стихи были… ну стихи как стихи, и если чем и привлекали, так присутствием поэтического чувства, особого, немного экстатического отношения к миру, без которого поэзии нет, но которое само по себе вряд ли создает поэта.

Особой близости у меня с Русланом не возникло: несколько раз выпивали в компании, что-то обсуждали взаимоинтересное — причем с самого начала он удивил меня заявлением, что не любит окололитературных бесед — для меня же интеллигентская болтовня ни о чем и обо всем на свете была чрезвычайно привлекательна. Почитать и поговорить о прочитанном, просто поговорить и еще раз поговорить — в этом было особое удовольствие, возможно, подобное поверхностному скольжению.

Так прошли осень, зима, весна, лето, еще осень — я листаю в памяти месяц за месяцем, пытаясь ухватиться за какие-нибудь вехи, вешки, опознавательные знаки, но мелькают лишь интерьеры и обстоятельства: вот мы сидим дома у Руслана, и плавают разноцветные рыбки за стеклом огромного аквариума, вот — выступаем в каком-то литературном кафе, снова сидим и курим, читаем, слушаем, куда-то идем, мы, несколько человек, с Русланом, без Руслана… Стоп. Тысяча девятьсот восемьдесят девятый год. Руслан уже Элинин, он работает в Творческом центре, созданном Леонидом Жуковым и собирает Библиотеку неизданных рукописей, он знакомится со всеми московскими и ленинградскими «андеграундными» литераторами, он уже в центре событий, он поглощает информацию и генерирует идеи. И рядом с ним уже молоденькая и хорошенькая Лена Пахомова. Он уже тот Руслан, которого знают все. И меняются его литературные пристрастия. Нет, он не отрекается от прежних кумиров, просто ему стал доступен огромный массив текстов, и было невозможно не учитывать писаний лианозовцев, концептуалистов, трансфуристов, хеленуктов и всех прочих. И поэтому Элинин всё чаще отказывается от регулярного стиха в пользу верлибра, начинает в текстах сплавлять природный лиризм с поэтикой минимализма, концептуалистские приемы с мягкой иронией; он обращается к несколько облегченным абсурдистским мотивам и даже пробует свои силы в визуальной поэзии. В полную силу эти тенденции проявились через несколько лет, в 90-х, когда Элинин печатался в журналах, участвовал в литературных фестивалях, издал несколько своих книг, и, на мой взгляд, развился в интересного и оригинального поэта, раскрылся, дописался до самого себя. И дело не только в том, что Элинину оказались интересны и близки некоторые авангардные течения в современной литературе, в первую очередь дело в стремлении понять и выразить дух времени; а время в очередной раз ломалось, с хрустом, с треском разваливалась привычная еще недавно жизнь. И, соответственно, ломался язык, ломалась речь. Однажды в разговоре с Элининым я сказал, что вдруг стало совершенно невозможно писать; эта мысль, о невозможности письма «как раньше» меня тогда преследовала. — И Элинин быстро и заинтересованно откликнулся, подтвердил, что да, невозможно. Гораздо позже он пересказывал мне слова известного поэта-редактора, высоко ценившего его ортодоксальные верлибры и недоумевавшего, зачем ему нужно экспериментировать. А он понимал, что «как раньше» — нельзя.
В 89-м Руслан снимал квартиру на Малой Пироговке, рядом с тогдашним кинотеатром «Спорт», в десяти минутах ходьбы от гостиницы «Юность», где располагалась резиденция Творческого центра. Я жил неподалеку, на Плющихе, и часто заходил к Руслану. Отношения наши изменились — нет, они и раньше не были плохими, — отсутствовало душевное тепло, особый вид приятельства, зарождающийся в долгих беседах, на фоне маленьких взаимных признаний, откровений — тогда что-то подобное возникло. Позже Элинин говорил: «Я не думал, что мы с тобой так близко сойдемся». Значит, и он чувствовал нечто похожее.

Не знаю, что именно повлияло: обстоятельства, какие-то метаморфозы со мной или Русланом; скорее всего, все вместе. С Русланом стало интересно общаться, к нему тянуло, он излучал энергию, он взвихривал пространство вокруг себя. Внешне невзрачный, он, оживляясь, становился невероятно притягательным, захватывал человека, увлекал; влюбчивый сам, он умел влюблять в себя, в свои идеи, свои многочисленные, зачастую утопические, проекты. Вот один случай, странный случай. Представьте немолодую интеллигентную даму, пришедшую в баню, в обычную городскую баню… И так уж получилось, что дама ошиблась дверью, вошла в мужское отделение — никакой скабрезности — дама действительно ошиблась, немолодая интеллигентная рассеянная, задумчивая дама ошиблась дверью — и так познакомилась с Русланом, в бане познакомилась… А вскоре уволилась с работы и пришла к Элинину в контору, издавать книжки; оказалось, что ей всю жизнь хотелось издавать книжки, а не рассчитывать параметры газовых турбин. Случай самый смешной, но не единственный — с другим будущим своим сотрудником Руслан стоял в очереди за билетами на вокзале, ну и разговорился. С некоторыми незнакомцами разговаривать очень интересно! Это всё легенды, городской фольклор? Да хоть бы и так, но эти легенды похожи на реальность.

Тогда Руслан уже организовал собственную контору — Литературно-издательское агентство Руслана Элинина, одно из первых негосударственных издательств в Москве. Не знаю, помнит ли кто сегодня, что именно Руслан впервые издал коллективный сборник со стихами Пригова, Рубинштейна, Кибирова («Понедельник. Семь поэтов самиздата.») — до знаменитого ныне альманаха «Личное дело», издал сборник «Язык и действие» с пьесами Сорокина, Дарка, Левшина и Бартова, издал «Тридцатую любовь Марины» того же Сорокина. Но это было потом. А в 89-м Элинин жил в однокомнатной квартире на первом этаже стандартной пятиэтажки, окруженной распустившимися деревьями, ночами ловил угрей в Москве-реке рядом с Новодевичьим монастырем и мечтал о карьере нового Сытина. Жизнь текла размеренно.

Вероятно, это идиллическое благополучие Элинина тяготило. Как-то, во время прогулки по вечерним улицам, он говорил, что хочет все бросить, предлагал мне занять свое место… Вскоре — через неделю, месяц, полтора? — Руслан исчез. Уехал, никого не предупредив, ни жену, ни родителей. Потом выяснилось — рыбачил в Карелии. (Рыбалка была страстью.) Естественно, все планы рухнули, работа остановилась. Так, по-моему, был задан некий алгоритм — точнее, этот алгоритм впервые проявился у меня на глазах: Руслан собственными руками разрушал созданное; он месяц за месяцем возводил здание, подгонял кирпичик к кирпичику, трудился, спал по четыре часа, — чтобы за несколько дней все уничтожить. Энергия, сжатая пружиной, и расходуемая на дело, вырывалась вовне срывом, загулом, запоем, и Руслан бежал, бежал по собственноручно взорванному пейзажу. Легко списать это на болезненную тягу к алкоголю; нет, кажется, проявлялась глубинное недовольство собой и жизнью своей, несовпадение, не сочетаемость поэзии и регулярного труда — даже если это была фантазия, она легко овладевала сознанием, и Элинин срывался и убегал, оставляя за спиной руины. Проходили недели, прежде чем он возвращался и начинал заново, кропотливо, день за днем налаживать работу. И выходили книжки, и проходили литературно-музыкальные вечера, и появился первый в Москве литературный салон с помпезным названием «Классики XXI века», поныне существующий и процветающий. Менялись адреса: профком драматургов, галерея Богородская, лаборатория при центре современного искусства, библиотека имени Чехова… Алгоритм оставался неизменен: Элинин, не задумываясь о последствиях, уходил, с шумом захлопывая за собой дверь. И однажды он ушел и уже не вернулся, в очередной раз попробовал убежать от себя и убежал так далеко, так далеко… хотя иногда мне кажется, что вот раздастся звонок в дверь, и на пороге будет стоять Руслан Элинин, слегка поддатый, с бутылкой в портфеле, или наоборот, серьезный и трезвый, сосредоточенный, накануне нового прорыва, нового дела, нового начинания.
Люди, подобные Руслану Элинину, приходят на сломе эпох. В начале 90-х, когда Союз Советских Писателей благополучно агонизировал, сами советские писатели выли в голос об утраченных льготах, а бойкие функционеры разворовывали имущество, подаренное советской властью верным и преданным инженерам человеческих душонок — некоторые безумцы начали выстраивать новое литературное пространство, независимое от толстых журналов, Дома Ростовых и буфета ЦДЛ. Они действовали на свой страх и риск, ошибались, прогорали, но действовали. Руслан был одним из них. Он стоял у истоков сегодняшнего некоммерческого книгоиздания, у истоков сегодняшнего «клубного» движения (имею в виду, конечно, литературные клубы). Он начинал. Наверное, это и было его предназначением — начинать. Зачинать. Продолжают другие. А что касается стихов, то стихи остались. Хорошие стихи.

Борис Констриктор: Как устроиться на работу в Америке

Boris Konstrictor
Борис Констриктор. Фото взято с сайта издательства «Птах».

Было это в начале девяностых. Почти как в романе Виктора Гюго. Мы с младшим братом моей жены Мишей (а старшая сестра моей жены – Ры Никонова-Таршис, ейская авангардистка всех времен и народов – как утверждает славист из Кентукки Джеральд Янечек) валили лес на шести сотках садоводства «Актер». Урочище мустомякского мха. Карельский перешеек, бывшая Финляндия, по территории которой Урхо Кекконен всегда проезжал в купе с занавешенным окном. Кстати, участок уже несколько лет безуспешно продается (коллега Борис Кудряков соорудил мне там сарай в духе «Строителя Сольнес»: во всяком случае, голова кружилась, когда рубероид прибивал на крышу), может быть, на вырученные деньги удастся купить сыну новый смычок.

Прихожу полуживой (см. одноименную поэму у Алексея Крученых) домой вечером. Не успел еще поставить лопату между дверей, как на пороге встречает возбужденная жена. Два раза звонил из Москвы Руслан Элинин, у него на даче гостит новый русский, готовый купить твою графику.

Третий звонок. Занавес поднимается. Руслан вещает в духе категорического императива: садись на поезд, утром мы тебя встречаем на БМВ.

Я человек болезненный, ревматический, мне надо ноги в тепле держать, тем более – после сюжета «Рубка леса». Но таинственный монтекристо Яша взбудоражил воображение средней Таршис. Занимаю деньги у соседки, складываю графику в папочку и мобилизую Мишу в качестве инкассатора. В Москву! В Москву!

Билетов на вокзале, конечно, нет. Едем в служебном купе, к неудовольствию молоденькой проводницы, которую сарданапал-бригадир переводит на ночь к себе. В столице нас никто не встречает. Мы без устали звоним в загадочную Валентиновку, которая хранит безмолвие мавзолея. Наконец на сто десятом звонке в трубке раздается разбитый голос Руслана. Договариваемся о встрече на загородной платформе. Не выспавшиеся, злые стоим там, на пронизывающем ветру. Начинает накрапывать. Элинина нет и в помине. В конце академического часа ожидания он вываливается из подошедшей электрички.

Лик его ужасен. Волосы всклокочены. Глаза воспалены, как щечки диатезного младенца.

Из одного кармана мышиного пальто торчит литровая бутылка водки «Черная смерть», из другого – не менее угрожающего вида, – Бальбюк какого-то вина. В этот момент я испытываю нечто вроде сатори и постигаю великую мудрость недеяния трех сестер. Мой час настал, и должен я погибнуть. Но ведь есть еще в запасе, как у Чехова и Окуджавы, маленький военный оркестрик – мистер Твистер.

Молодой миллионер Яша валяется на неприбранной постели с длинноногой герл из Болшева. Она занимается, как это теперь принято называть, aэробикой и голосует за Жириновского. Судя по активности манипуляций юного нувориша, сексапильная большевичка (см. выше) держит оборону не хуже маршала Маннергейма. Подымем стаканы, содвинем их разом. Да здравствует пьянки российской заразум!

Я так и не могу вспомнить, смотрел ли Яшка-артеллерист («Свадьба в Валентиновке» – см. ниже) мою графику или нет. Знаю, что впоследствии служебный БМВ у него украли, фирма прогорела, и бедняге пришлось продать свою московскую квартиру. Теперь он снимает комнату в коммуналке, а наехавшие на него и на всю страну бандиты – виллу на Канарке. Каждому – свое, учит нас германистика.

Мы гуляем с Элининым по элизиуму сада, в траве валяются крупные яблоки-цитаты из мультфильма Норштейна «Сказка сказок». Буль-буль. Дача принадлежит референту Гайдара. Буль-буль. Руслан снимает у нее комнату. Буль-буль. А Гайдар – сбережения у населения. Буль-буль.

Через несколько часов младший Таршис не выдерживает и сваливает в Питер, а потом и вовсе в Германию. В России людям со слабыми нервами… Буль-буль. Оставшись один (без инкассатора), со страхом перебираю в кармане купюры: только бы хватило на обратную дорогу. Буль-буль. Большевичка с одеялом через плечо и подушкой в руке, вызвав у меня болезненные ассоциации с вольтеровской профанацией жития Орлеанской девственницы, удаляется по лесенке (приставной) на чердак. Буль-буль. Начинается вторая серия фильма «Вертикаль». Доктор Фрейд, доктор Фрейд, улыбнитесь. Элинин с Яшей наперегонки пытаются штурмовать Эверест. Так, кстати, называется по сию пору неизданная пьеса моего коллеги по церберской вечности Бориса Кудрякова. Альпинисты активно обсуждают нюансы технологии восхождения. В моем отравленном алкоголем мозгу качаются не перья страуса, а кадры из одноименного фильма Ларисы Шепитько.

Спускаясь в базовый лагерь, Руслан беспрерывно вызванивает кого-то, ловя на живца (Б. Констриктора). Он подсекает Андрея Урицкого: мозговая атака выездного бюро «Библиотеки неизданных рукописей», для ее проведения необходим провиант, а то от бунинских яблок у нас оскомина.

Андрей, нагруженный закусками, как мамаша Кураж, уставший, после работы, оказывается вовлеченным в наш шабаш. Буль-буль. В этом благодушном состоянии мы занимаемся визуальной поэзией, макая в какие-то серые чернила клочок бумаги. Потом один из перлов Руслана оказался в «Черновике». Заседание продолжается. В полночь заваливается хозяйская дочь с компанией. Буль-буль. Все смешалось в доме референта Гайдара. Руслан и Яша, вооружившись громадными кухонными ножами, бегут ночью в соседний поселок за водкой. Я тихо шизею и вспоминаю фильм «Сталкер». Мои скудные средства тают, и добраться до родимого болота патриот-кулик Констриктор сможет разве что на электричках. В разгар этой вальпургиевой ночи раздается потусторонний (междугородный) звонок. Лена Пахомова, жена Руслана, просит встретить ее на вокзале, она из Одессы везет тираж книги «Как устроиться на работу в Америке».

Автор – Свидригайлов. Оживление в зале. Между бесчисленными буль-бабулями. Элинин посвящает меня в свои проекты. Я как-то писал уже, что он был новым Пиранези эпохи постмодернизма. Так, он хотел объявить о своей мнимой смерти и обустроить (не Россию!) могилу со своим надгробьем, чтобы фиксировать на видео, как бесчисленные поклонницы катаются на могильной траве и рвут на себе белые одежды.

Эндшпиль. Тишина в студии. Лестница больше не скрипит. На ее ступеньках сверкают «Снега Килиманджаро». Беккет и Хемингуэй, взявшись за руки, как две первоклассницы, тихо покидают мой мозг. Оборона Маннергейма прорвана. И спускаемся мы с покоренных вершин… Меня к этому моменту вопросы скалолазания и психоанализа перестают волновать совершенно. С одержимостью скупого рыцаря я пересчитываю оставшуюся мелочь и никак не могу понять, хватит ли мне ее, чтобы добраться хотя бы до Москвы. Буль-буль, буль-буль, буль-буль.

В этот драматический момент зазвонил телефон. Кто говорит?! Не слон, не бегемот, не Лидия Чуковская, ни даже Софья Петровна. Это Сергей Сигей! Муж Ры! Мой свояк! Он в Москве. Буль-буль. Он при деньгах (что-то продали там). Буль-буль. Мы с ним встречаемся. В шесть часов вечера. После войны. На Красной площади. В офисе Элинина.

Буль-буль. Это мы уже в конторе Руслана (который успел по пути назанимать кучу денег) пьем сухое. Потом – на Киевский вокзал встречать Лену. По-моему, мы опаздываем. В сознании запечатлелся следующий кадр: Лена с изяществом японской гейши торгуется с носильщиками, которые грузят тираж на свои тележки, а в это время Сигей с Элининым отправляют естественные потребности, стоя на краю платформы Киевского вокзала. Народ безмолвствует. Пока грузят книги в зеленый фургон, три товарища пожирают сосиски с пивом. Машина с компанией уезжает без нас. Мы начинаем преследовать ее на такси. Ремейк Ремарка. Но гонки получаются с препятствиями, ибо Сигей выскакивает у каждого кооперативного ларька, пытаясь купить какой-то экзотический ликер. Наконец мы оказываемся в ставке покоренной герл – в Болшеве. Гараж Эльдара Рязанова, куда должны были сгрузить американскую каку из Одессы, закрыт. Малохолия в капоте продолжается. Да здравствует мирсконца: вперед в Валентиновку! Там вся компания в сборе. Пей до дна, пей до дна, пей до дна.

Утром сваливаем. Сигей блюет у забора, по его словам, первый раз в жизни. Похожий на тень отца Гамлета, он утверждает, что сухое вино, которое мы пили на Красной площади, было отравлено: там плавали какие-то порошинки.

Опохмеляемся в Москве, по старой методе питерского поэта Евгения Вензеля, кефиром. Нам предстоит встреча с господином профессором Джеральдом Янечеком, если воспользоваться громоздкой формулой одного самарского деятеля. Впервые я увидел Джерри у себя в коммуналке на Исаакиевской. Шел первый съезд народных депутатов СССР, Джерри позвонил в дверь в тот момент, когда на трибуну взгромоздился Юрий Афанасьев и начал знаменитую речь об агрессивно-послушном болшинстве (sic!). Янечек был потрясен моей электроникой: изображение давал старый-престарый телевизор, а звук – доисторический ламповый приемник – благо, в те годы трансляция была тотальной. Да, зрелищ в начале перестройки хватало, чего нельзя сказать о первой части древнеримского минималистского шедевра.

Мы тащимся по бесконечным переходам метро, я уже почти ничего не соображаю и поэтому ничуть не удивляюсь, получая при встрече деньги за какие-то свои старые труды. Я лишь тупо счастлив, что, наконец-то, унесу отсюда ноги, а может быть, если повезет чуть-чуть, даже голову.

Но, как в «Ицзине», этот конец еще не конец. Спустя некоторое время Руслан был в Питере. В гостях у Александра Горнона он вытащил из горы книг свою – «Как устроиться на работу в Америке». Этим изданием живо заинтересовался присутствующий поэт и переводчик из Нью-Йорка Ян Пробштейн. Книгу на русский переводил именно он и за перевод не получил, как это принято в стране гипербореев, ни копейки. Но Пробштейн не стал заводиться на манер юродивого из оперы Мусоргского, и застолье пошло своим чередом.

P.S.

Когда с Русланом случилось несчастье, я долго не мог поверить в окончательность приговора врачей. Ведь Элинин был скорее ветром, чем человеком. Невозможно себе представить его – замкнутого в стенах квартиры, фактически переставшего жить. Руслан пострадал от громадности силы, которую всучила ему судьба. Неизрасходованная в творчестве энергия уводила его в суровые запои. Даря мне книгу стихов Михаила Лаптева, он сказал: «Да, это был знатный борец с жизнью». Не последним человеком в этом виде спорта был и он сам. Сколько еще таких бойцов невидимого поэтического фронта сложат свои головы в кровопролитных боях за слово как таковое. Бог или бытие (кому как больше нравится) продолжает свою грандиозную игру в бисер. Может быть, Элинин был тысяче первой попыткой Пушкина. Руслан не справился со своей партией. Но какая ему была поручена роль!

P.P.S.

* * *
Руслан Элинин пьяный в стельку
Приехал в Питер на недельку.

Он не нашел «Гостиный двор».
Забил вещами коридор.
Дышал на чаек перегаром
И книги раздавал задаром.

Съел на обед одну сардельку,
Перевернул в саду скамейку.

Менял валюту на рубли,
Чтоб улететь быстрей с земли.

* * *
Элизиум. Элениум. Элинин.
Элегия о сломанной судьбе.
Ты стал, Руслан, как дитятко, невинен.
Проснись, мой друг, я помню о тебе.

* * *
Нет Элинина Руслана.
А вообще он где-то есть.
Я гуляю вполупьяна,
И мне кажется, он здесь.

Слышу голос из-за тучи,
Вижу серое пальто.

Дагестанец был могучий.
Полюби его Ничто.

Журнал «Крещатик», N13, 2001:
Борис Констриктор «Как устроиться на работу в Америке»
(Упомянутая в тексте книга Михаила Лаптева — «Корни огня», вышедшая в ЛИА Руслана Элинина в 1994 году за несколько месяцев до смерти ее автора. В оригинале статьи допущена опечатка: вместо «Михаил» напечатано «Иван». Исправление внесено по просьбе Бориса Констриктора.)

Елена Пахомова о Руслане Элинине


Руслан Элинин и Елена Пахомова. 08.11.1995. Фото А.Канищева.

Никто не сможет дать точный ответ на вопрос «Кем был Руслан Элинин?». И это вполне справедливо. Кто-то был уверен, что Руслан — философ и поэт, кому-то казалось, что он талантливый организатор и удачливый предприниматель, а кто-то принимал Руслана за библиофила и знатока антиквариата. Наверное, если не вдаваться в детали, так оно и было.

Неординарная личность. Он спешил жить и успевал познавать окружающий мир с невероятной энергией и скоростью, с которой этот мир изменялся.

Руслан находил в людях то, о чем они сами не догадывались – глубоко сокрытые способности и таланты. Он был уверен, в каждом человеке можно найти что-то особенное, надо только захотеть это особенное — увидеть.

Сам Руслан был генератором идей, актуальность которых была очевидна для всех. Он сумел создать атмосферу и определить вектор развития всего того, что сегодня называют литературной жизнью 90-х. Своими начинаниями, предвосхитив время, он стал «катализатором» для многих и многого, что успешно развивалось в последующие годы.

У него не было чужих и своих. Все кто с ним соприкасался, становились полноценными участниками события, находились в эпицентре происходящего, полностью себя реализовывали.

Он не боялся растратить себя. Основатель первого частного издательства в Москве, учредитель Фонда Поддержки Некоммерческих издательских программ. В 1992 году Руслан выступает инициатором создания первого литературного клуба в Москве «КЛАССИКИ XXI века», который с 1994 года находится в Библиотеке им. А.П. Чехова, и является одним из самых посещаемых мест литературной Москвы.

Культуртрегерская деятельность не отвлекала Руслана от собственного творчества. Он писал стихи, философские эссе, занимался графикой, вел литературные семинары. Его стихи напечатаны в различных антологиях, в том числе «Самиздат века». Выходили и отдельные поэтические сборники: «Стихограф», «Из Кирна», «Я собрался», «Эпиграфы» и др.

Как и многие талантливые люди, Руслан предсказал свой уход из этой жизни, в одном из своих стихотворений.

***
В мой день рождения она накрыла стол

Благоухающий иверией атолл
представьте в сером море каждый куст
любая ветвь качала сочный груз
все родники искрили кто Аи
кто розовым шампанским из олив
был выкроен беззвучный влажный пляж
и женщинки забыв про макияж
ногой онегинской могли найти на дне и жемчуг строк
и музыки коралл царил порок

никто не уставал
цвести за тем столом не зная меры
бургундское занюхивать эклером

Как вдруг однажды чёрные триеры
приплывшие неведомо откуда
заполнили лагуну цвета блуда
и солнце сквозь седые паруса
взлетело со стола на небеса

И вот один по косточкам маслин
я обхожу смердящий карантин
где разлагаются вчерашние друзья
на весь атолл – один безумный Я.

Руслан не ушёл внезапно — в течении пяти лет он находился в своём, никому неведомом пространстве. В медицине оно называется посткоматозным вегетативным состоянием.

Руслана Элинина не стало в декабре 2001 года.

Леонид Жуков: Жил поэт



Не хочу писать о Руслане в прошедшем времени. А приходится. Я вспоминаю его с каким-то необычайно теплым чувством. Как будто он и сейчас где-то рядом. Сейчас прислушиваюсь к себе и чувствую, что ни с кем другим из ушедших у меня нет такой хрупкой и вместе с тем надежной связи. Как будто какая-то ниточка тянется. Куда?

Он пришел ко мне в литературную студию «Сретенский бульвар» (ЛИТО, литературное объединение, по-тогдашнему) в середине восьмидесятых, незадолго до перестройки. И если говорить об учебе, если вообще это слово применимо к литературному творчеству, выучился, что называется, за один раз. Мой метод «обучения» был прост – я бы назвал его «методом Родена», я предлагал участникам студии отсечь от их стихов все лишнее – то, что останется и будет истинным. У кого-то оставалось больше, у кого-то меньше. Проблема была в том, чтобы почувствовать, что именно оставлять.

Руслан просек сразу. С тех пор его стихи стали коротки и выразительны. Таково мое представление о его авторском становлении. Мне кажется сегодня, что я очень ясно это помню – наш разговор по поводу одного из его стихов, где я показал, что в них, на мой взгляд, лишнее, проходное, а что настоящее. Он сказал «ага!» и на этом его обучение закончилось. Дальше он показывал только настоящее. Все его стихи предельно настоящие.

Что касается, литературного направления для меня, в моей системе координат, он всегда был продолжателем деревенской линии в поэзии; того, что я назвал бы есенинским чувством. И быть может, наиболее яркий представитель этого направления. Помнится, читая его я размышлял, что вот так и должны выглядеть «деревенские стихи» после смерти «последнего поэта деревни» – в каком-то парадоксальном, загробном их существовании, после десятилетий советской прополки.

У меня такое ощущение, что со времен «Сретенского бульвара» Руслан всегда был где-то рядом. Но вот сейчас заглянул в список Клуба «Поэзия» (который я организовывал в эти же годы) и нет его там. Почему? – Не понимаю. (Потому что он был «деревенским»?). Тем более не понимаю, что далее, когда был создан Гуманитарный фонд им.Пушкина (ВГФ им.А.С.Пушкина), он уже был среди организаторов работы творческой части этой организации. Посмотрел сейчас его биографию в Википедии. Там написано: «В 1990 г., ещё под эгидой издательства «Прометей», вышел сборник «Понедельник. Семь поэтов самиздата» (С. Гандлевский, Д. Пригов, М. Айзенберг, М. Сухотин, В. Санчук, Т. Кибиров, Л. Рубинштейн)». Вполне возможно, что это издание он осуществлял при поддержке фонда, а авторы все из Клуба «Поэзия». Все это был один круг (если не делить на направления и группировки).

Организаторские способности Руслана были такими же органическими, как и его творчество. Он как бы видел картинку – как должно быть – и делал. Так, одно к одному, он сложил последний свой проект – литературный салон «Классики XXI века», который и доныне ведет его верная подруга Лена Пахомова. Не замахивался на всеобщий охват, никогда не складывающийся в целое, как пытался вести дела Михаил Ромм (Председатель фонда).

Нурудинов Руслан Маламагомедович – вот его паспортное имя. Не помню, как он придумал себе псевдоним – Элинин. Помню, мне не понравилось. Помню, он как-то объяснил, а как не помню. Но псевдоним прижился. Но гораздо важнее, что прижились его стихи. Если и есть что-то жизнеутверждающее в нашей жизни, то судьба Руслана тому пример. Это история про настоящего поэта – сказка про то, что настоящие стихи сами себя пробьют. (Хотя, конечно, он и сам не плошал).

«Я спокоен как стог сена», — говорил он. Как будто и сейчас вот говорит.

Как-то я шел по Усачевке на рынок и повстречал его – он шел с Москвы-реки с угрем, которого в ней поймал.
— И что ты будешь с ним делать? – спросил я его.
— Зажарю и съем, — ответил он.
— Из Москвы-реки? Из лужи?
— А что? Очень вкусно.

Как будто ему довлела зазеркальность его мира, где все понарошку, где кривая всегда вывезет, где невозможно умереть, потому что мертвые не умирают. И где дано время, чтобы успеть сделать что-то настоящее в нашем мире. Это тоже что-то из умершей, но живой, деревни – какого-то деревенского мифа, архетипа.

Время от времени он впадал в запои. Исчезал на месяц-два. Потом снова появлялся.

Другой раз, за неделю до того как впал в кому, он зашел ко мне с какой-то своей приятельницей, пьяный, и одолжил 100 рублей. Я очень не хотел давать. По тем временам и по моему тогдашнему достатку, это были деньги (кажется, тогда курс был R/$ 6 руб.; 100р = $16). Но в результате, все же дал.
— Во, — сказал он своей знакомой, — я знал, что Леонид всегда даст! – А у меня осталось какое-то тоскливое и злое чувство.

Потом Лена Пахомова мне говорила, что не надо было давать, что он пьянствовал с какими-то своими совсем уже безбашенными приятелями, пил бормотуху. И так и не вышел уже из этого последнего своего запоя.

Сергей Зубарев: С широтой души

Смерть – обыкновенный отходняк после продолжительного запоя жизнью. Нужно просто отлежаться.
Руслан Элинин (из тезисов «Об утверждении в поэзии новых приоритетов»)



На фото (слева направо): Сергей Зубарев, Руслан Элинин, Константин Симонов. 90-е годы.

Рубеж 80-х и 90-х вспоминается как время больших надежд. Дети-цветы «второй литературы» воспряли духом, начали «выходить из подполья», «потянулись к солнцу». Казалось, свободы день ото дня становится больше. (И суть этой свободы мерещилась в том, что «партократы и ретрограды», ежели на них сообща надавить, скоро подвинутся и поделятся, а не в том, что государство скоро просто умоет руки от содержания литературной братии с ее союзами и журналами.) Кто тогда гадал, что свободный рынок сыграет злую шутку с «радостью печатного слова»? А уж беспредельный Интернет, который размоет вековые издательские традиции, тогда абсолютно было не предугадать. Однако – у нас была своя, пусть и не великая, короткая, но – яркая эпоха.

У этой эпохи были и свои герои, личности яркие и заметные. Лично я главными героями считал тех людей, которые были талантливы и в творчестве, и в организации общественной творческой жизни (припоминается модное тогда слово «культуртрегер»). Опять же, лично для меня, в пересечении с моей жизнью-судьбой, главным героем той эпохи был и остается Руслан Элинин.

Разумеется, героизм не в том, что Руслан мог сегодня смотреться своим парнем и заводилой в компании маргинальных пьяных поэтов, а завтра в цивильном костюме при галстуке идти к госчиновникам пробивать для этих поэтов новую и хорошую жизнь. (Такое «раздвоение» без удач чревато надломом.) Героизм – в широте деятельной души талантливого человека, умевшего твердо идти к достойной цели. Боюсь, современность – прагматичная, стяжательская, бюрократическая – жестко отформатировала подобную широту, и это надолго. А если настоящему поэту действительно дано предчувствовать – не могло ли этим быть обусловлено отсутствие страха перед «быстро идти и быстро уйти»?

Элининское:

Я живу быстрее тебя
а люблю за то
что живешь быстрее их

Его же:

Я говорю себе: — Руслан,
смотри вокруг какие люди,
какой кругом царит обман…

Нам был дан пробник свободы. Где кончается свобода, где начинается беспредел? Свободу надо было строить, но построить ее нам дали бы лишь в том случае, если бы она начала приносить дивиденды и не мешала при этом властям?

Сейчас вот над литературной ситуацией «экспериментирует» Интернет. К слову, спасибо ему, что информацию о Руслане Элинине можно найти за несколько секунд – на какой издательской и культуртрегерской стезе был первопроходцем, в каких писательских, гуманитарных союзах и фондах занимал волонтерские VIP-посты и т. д. Именно благодаря одной из таких организаций стал знаком с Русланом и я.

Мне тоже довелось входить в члены правлений, возглавляя региональные отделения, – что давало повод сравнительно часто, как бы по делу, наезжать в Москву. Уже и не вспомню, когда мы впервые «пересеклись» с Элининым – на одном из сборищ Гуманитарного фонда, Союза литераторов, Профсоюза литераторов. Но первое сближение в тесной компании, если не ошибаюсь, связано со съездом Союза литераторов и чтением после него стихов. С тех пор, наезжая в Москву, я всегда старался разыскать Руслана. Бывал и у него в гостях, и в салоне «Классики XXI века». Но это все могло бы ограничиться пресными рамками полуделового общения, если бы не один совместный алкогольный трип. Или: «Как мы стали друзьями».

Произошло это вполне в духе того пробника той свободы, границы которой мы тогда исследовали. Иначе бы – никакой «метафизики», только экзотическая бытовуха. Для особо язвительных сразу оговорюсь, что оргий не было, но было много водки-вина-пива, а заодно приключения и стихи. Добавлю, что я в то время по роду службы был даже менее маргинален, чем на сей момент в Питере (2015), — работал ответственным секретарем в популярной областной газете (хотя в частной жизни бузил стилем «полухиппи»).

После литвечера в «Классиках…», закрывшего сезон (1995), неформально пообщаться собралась компания человек в десять. Разумеется, не без алкоголя. Руслан, до того бывший «в завязке», решил уйти «в развязку» и «в отвязку». В итоге получилось так, что компания рассредоточилась, а мы с Русланом остались досоображать на двоих. Перед его женой виноватым я себя ощущал только в том смысле, что показался ему интересным компаньоном. Руслан и без меня нашел бы себе приключения, но оставлять его одного в ночном городе мне было даже и неловко.

Когда деньги в наших карманах кончились, Руслан уговорил меня сдать билет на поезд. Приключения разворачивались ночным такси чуть ли не через всю Москву, квартирами на ночь, на день, на пару часов с поллитровкой, чтением стихов, распитием на Гоголевском с незнакомыми панками, займами у старых друзей и денежных знакомых, снова такси… Тот случай, когда расширяется время – прошло всего-то дня три, а – как будто целый отпуск. В конце концов, нашел он деньги и мне на билет. Но, после ночного блуждания по Арбату и опохмеленья у ларька на рассвете, Руслан вдруг изрек: «А поехали в Липецк вместе».

Вероятно, я отговаривал вяло. Компании-то его был рад, да и денег на двоих не хватало. Сходу цивильного финансового решения не нашлось, но Руслан быстро предложил решение альтернативное: накупить водки с цивильной московской едой и подкупить этим делом проводниц. Уговорить их удалось (его заслуга), мы оказались в общем вагоне, доехали без приключений, но пьяно и весело, даже с чтением стихов каким-то девчушкам-попутчицам.

В Липецке было спокойнее. Перемещались на малое расстояние и между двумя базовыми точками: квартирой моей тогдашней подруги и моей полузаброшенной квартирой-«кабинетом». Там-то Руслан и открылся, что алкоголь ему вообще-то противопоказан. Возлияния минимизировали. Как бы отдыхали. Зеленый и холмистый центр города, на свежий взгляд, показался Руслану сродни черноморским курортам, а прямо из моего окна открывался вид на водохранилище: «Это меня успокаивает…»

Больше никаких совместных похождений не было, но в Москве я уже звонил Элинину как старый боевой товарищ… В конце концов, пьянки пьянками, но дела-то делались. А нынче – ни больших пьянок, ни больших дел?.. У нас были общие планы. А общее дело было сделано немалое только в формате «для поэзии Липецка»: организовали выступление молодых липецких авторов в «Классиках…» весной 96-го (ужас, но двоих из тех пятерых тоже уже нет в живых).

Хочу добавить, что из нескольких человек, благодаря которым я когда-либо и сколько-либо чувствовал себя востребованным литератором, я больше всего благодарен Руслану Элинину. Возможно, потому, что тогда еще не кончилась молодость и было время больших надежд.

P.S. За день до предложения Андрея Урицкого что-нибудь написать о Руслане Элинине я сочинил такой текст:

ПАДЕНИЕ АРТЮРА РЕМБО

артюру рембо мы больше не интересны
артюр рембо сбежал от нас в африку
по одной из версий
чтобы насиловать чернокожих рабов
по другой из версий
чтобы просто воровать золото
по третьей версии
чтобы просто охотиться на крокодилов
по четвёртой версии
чтобы просто бороться со спидом
по пятой версии
чтобы просто просвещать битлами драконов
да всё что угодно
лишь бы без лишней сложности
лишь бы не кропать всю жизнь вяленькие стишки
для горстки цивилизованных психопатов
которым не поумнеть и не подобреть

Сергей Зубарев
Поэт, журналист. Родился в 1966 году в г. Липецк. В 1988 году окончил филологический факультет Липецкого государственного педагогического института. Сменил ряд профессий (сторож, младший научный сотрудник краеведческого музея и т. д). С 1989 работал в газетах Липецка – корреспондентом, ответственным секретарем, заместителем редактора. Первые попытки писать стихи предпринял в школьные годы. Печататься начал в «самиздате». Первая официальная публикация состоялась в 1988 году в липецкой областной молодежной газете «Ленинец». В 1992 году участвовал в работе Международного фестиваля современного искусства «Арт-бдения» в Смоленске и Семинара российских драматургов в Рузе. В 2005 году стал заочным участником Международного фестиваля верлибра в Санкт-Петербурге. Поэтические произведения звучали в передачах телеканала «Россия», радиостанций «Эхо Москвы», «Радио России». С 2007 года живет в Санкт-Петербурге. Автор семи книг стихов, изданных в Воронеже и Москве, и многочисленных публикаций в журналах и альманахах. Лауреат премии журнала «Зинзивер» за 2007 год журнала «дети Ра» за 2008 год. Член Московской организации литераторов СЛ РФ с 1994 года, Союза журналистов РФ с 1998 года, Союза российских писателей с 2004 года, Союза писателей XXI века с 2011 года.

Александр Карпенко: Руслан Элинин

Юрий Косаговский - Портрет Руслана Элинина

Юрий Косаговский. Портрет Руслана Элинина и Елены Пахомовой. Фото взято с персональной ленты Юрия Косаговского «В контакте», где оно сопровождено комментарием: «Руслан Элинин лучился как кусок солнца или света космического — слава богу я нарисовал и его и Лену Пахомову».

В середине девяностых годов прошлого века (а, может быть, даже в начале девяностых) у моего друга, художника и поэта Юрия Косаговского состоялся творческий вечер в «Классиках ХХI-го века». Там я и познакомился с Русланом Элининым и его женой Еленой Пахомовой.

Руслан был стойкий оловянный солдатик — количество выпитого спиртного никак не отражалось на его творческой работоспособности. Стихов после него осталось в разы больше, нежели фотопортретов. Первая ассоциация со стихами Руслана, которая у меня возникла — что это близко к «Мимолетному» и «Опавшим листьям» Василия Розанова, которые я достаточно хорошо в то время знал. Там проза, а здесь — стихи? Ну и что? Если изречения Розанова, записываемые им на клочках бумаги, расположить в столбик, это тоже будут стихи. Верлибры. Мне это очень нравилось — самим подходом к творчеству. Увидел — тут же записал. Услышал — сразу же занес в тетрадку. Как вдох-выдох. Не тратя «лишнего» времени на огранку. Да что там Розанов! После гремевших в то время Парщикова и Пригова опыты Руслана Элинина уже не казались чем-то из ряда вон авангардным. Косаговский, к примеру, писал почти так же — по творческому методу. Может быть, поэтому все мы и подружились. У Элинина был литературный салон — «Классики ХХI-го века», у меня был автомобиль (я даже в Литинститут приезжал в конце восьмидесятых на собственной машине, что было тогда диковинкой), а у Юры Косаговского была дивной красы мастерская, где мы обычно и собирались после четвергов Чеховки. Ну и не только по четвергам, конечно. Иногда к нам присоединялся Алексей Алехин, поэт и издатель «Ариона», оригинальный человек, который почему-то друзей в своем журнале категорически не печатал. (Впрочем, Руслана, уже после начала его болезни, он все-таки опубликовал.)

Чем же мы занимались в мастерской Косаговского? Пировали. Не могу сказать, что было какое-то особенное буйство. Это было похоже на пир в Древней Греции — мы читали друг другу стихи и беседовали «о главном». Излияния эти никак не влияли на мою способность к вождению машины. Не могу и Руслана вспомнить уставшим или неадекватным. В первый же день знакомства он щедро одарил меня ворохом своих рукописей. Что-то уже наперебой цитировалось друзьями, пока мы ехали в машине. Например, вот это: «Жизнь проходит. Смерть — надоедает». Прошло совсем немного времени, и Руслан оказался в таком положении, что жизнь прошла, а смерть не приходит. И сейчас в этих хрестоматийных строках Элинина я слышу пророчество о его собственной судьбе. Все это случилось крайне неожиданно — во всяком случае, для меня. Я даже подумал, что все это временно, и Руслан обязательно выздоровеет. Ведь ему не было даже тридцати пяти! Я лихорадочно искал экстрасенса, который смог бы ему помочь (помните, это были годы «всемогущества» экстрасенсов). Но Юра Косаговский сказал мне, что ничего такого не надо, поскольку у Руслана папа врач. Отовсюду рос шепоток: мол, человека сгубило спиртное. Однако пил Руслан гораздо меньше условного Рубцова или Есенина. Так и осталось это мучительное «почему?» для меня невыясненным. Думаю, что у каждого из нас — разный запас жизненной прочности.

В суждениях Руслана Элинина была тонкость, которая плавно перекочевывала в его стихи. Собственно, между суждениями Элинина и его стихами границы не существовало. Он называл людей «слепые зрячие». Только что человек был слеп, а сейчас — прозрел. Что-то человек видит, а что-то видеть пока не готов. Что такое стихи Элинина? Верлибры? Минимализм? Я думаю, он просто нетривиально мыслил и изредка успевал записывать эти свои нешаблонности. По стилю это, может быть, даже близко фрагментам досократиков: космос из пустоты. Для него поэзия была думанием, видением. Философией и жизнью в одном флаконе. Слава Богу, современный постперестроечным годам поэтический тренд такого направления творчества не отрицал.
Вот пример свойственного Руслану Элинину мягкого юмора: «Уснул при попытке понять». Может быть, подобно Бодлеру, Эдгару По, Аполлинеру или Венедикту Ерофееву, трезвость и пьянство были для него, образно говоря, «ножницами», дающими просветление: очнулся — протрезвел — понял. Или — вдруг — в пятом часу ночи, на пределе усталости, что-то понять важное. То, что в обычном состоянии, может быть, и в голову не пришло бы. А где вы видели поэта, озабоченного своим здоровьем? Особенно если этого здоровья — вагон и маленькая тележка? Вот почему его болезнь стала столь неожиданной для всех, кто его знал.

Самый короткий путь к поэзии — в обратную сторону от нее.
Так можно смотреть в глаза, отвернув взгляд от глаз.
Так смотрят на огонь, сидя к нему спиной.
Так можно любить, не полюбив.
Только тот, кто равнодушен, — действительно неравнодушен.
Только убийца взаправду любит,
и только взаправду любящий убивает.
И далее все будет правдой.
И далее все будет ложью.
И между ними истина.
И все, чего не скажут обо мне, — только то и скажут.
И все, что я не сделал, — только это и успел сделать.
И не нужна мне середина, как не нужна истина.
И даже люди, ищущие смерти, не могут найти ее.

Многие подумают: «Как жаль, что Руслан так мало прожил. Он мог бы написать что-нибудь фундаментальное — например, поэму». Я думаю, Господь отпустил ему ровно столько, сколько мог. И фрагменты, оставшиеся после поэта, позволяют нам судить о нем достаточно обширно. Возьмем, например, фрагмент, приведенный выше. Это ведь почти Евангелие на тему поэзии! Элинин мыслил парадоксами — раздвигая пространство мысли в сторону, противоположную доминирующему вектору. Я думаю, что у него был дар различать нюансы в похожих друг на друга явлениях:

Дождь, дождь, дождь, дождь, дождь.
Дождь с ветром.
Ветер, дождь, ветер, дождь.
Редкий, редкий дождь.
Редкий дождь.
Дождь, дождь, дождь, дождь, дождь.

Я не могу видеть
твои слезы
Но я увижу
твои слезы

Все ли творческое наследие Руслана Элинина является, без преувеличения, поэзией? Может быть, не все тексты автору вполне удались. Да он и не ставил перед собой такой задачи. Поиск для него был важнее совершенства. Главное, на мой взгляд, то, что поэтичным является само мышление Руслана. «Поэзия… ее ищут повсюду… а находят в траве», — так сказал на парижском Международном конгрессе писателей в защиту культуры Борис Пастернак. Так вот, у Руслана Элинина было правильное, «пастернаковское» понимание сущности поэзии. Это сейчас, в середине «десятых» годов нового века, «салон «Классики ХХI-го века»» звучит привычно и понятно. А тогда, в середине девяностых, многих возмущало, что кто-то заранее определяет малоизвестных писателей в классики будущего века. Но вывеска сработала! Все должно было произойти согласно знаменитой поступательной пирамиде Кандинского: сегодня — авангард, завтра, по мере увеличения количества понимающих — классика! (См. статью Василия Кандинского «О духовном в искусстве».) Оглядываясь назад, все более явственно понимаю: поддержка авангардных течений в поэзии — настоящее подвижничество. Авангардистов не понимают современники, у них меньше творческих удач, поскольку они все время ищут новые пути и рискуют качеством. Поэтому наличие такого оазиса авангардной поэзии в самом сердце Москвы, в шаговой доступности от станции метро, сразу выдвинуло Руслана Элинина и его супругу Елену Пахомову в ряды тех, на ком держится современный литературный процесс. А «Классики ХХI-го века» до сих пор, как вечная память о верном Руслане, являются литературной Меккой столицы. И теперь, окончательно «войдя» календарно в ХХI-й век, салон стал культивировать у себя все стили и направления современной русской поэзии.

Александр КАРПЕНКО
Поэт, прозаик, эссеист, ветеран-афганец. Член Союза писателей России, Союза писателей XXI века. Закончил спецшколу с преподаванием ряда предметов на английском языке, музыкальную школу по классу фортепиано. Сочинять стихи и песни Александр начал будучи школьником. В 1980 году поступил на годичные курсы в Военный институт иностранных языков, изучал язык дари. По окончании курсов получил распределение в Афганистан военным переводчиком (1981). В 1984 году демобилизовался по состоянию здоровья в звании старшего лейтенанта. За службу Александр был награжден орденом Красной Звезды, афганским орденом Звезды 3-й степени, медалями, почетными знаками. В 1984 году поступил в Литературный институт имени А. М. Горького, тогда же начал публиковаться в толстых литературных журналах. Институт окончил в 1989-м, в этом же году вышел первый поэтический сборник «Разговоры со смертью». В 1991 году фирмой «Мелодия» был выпущен диск-гигант стихов Александра Карпенко. Снялся в нескольких художественных и документальных фильмах. Живет в Москве.