Михаил Червяков — Отзывы

11.11.2018 11:21

Екатерина Ливи-Монастырская (Москва)
(выступление на встрече LitClub «Личный взгляд» 23.11.2018)

О ТВОРЧЕСТВЕ МИХАИЛА ЧЕРВЯКОВА И О ГЛОБАЛИЗАЦИИ

Ознакомившись с подборкой стихов Михаила Червякова, я испытала, как говорится, смешанную гамму чувств: недоумение, «ужас-ужас», это вообще не по-русски написано и всё такое, а затем в голове у меня сформировались два вопроса: «Есть ли в этом хоть что-то положительное и интересное, и, если есть, – то почему?» и «Что с этим делать?».

Тексты, которые пишет Михаил Червяков, ужасны. Прежде всего, стоящие в них слова употреблены, очень, мягко говоря, неточно. В первом же стихотворении говорится о том, что персонаж «Носит трико – как символ, подтверждающий / Его принадлежность к рабочему классу», но эту принадлежность подтверждает спецовка и оранжевая каска, а «треники», точнее, «трындюля, вытянутые на коленках», носят дома – и министры, и академики, и поэты, и кто угодно. И почему это в том же тексте женщина «воет ночами» «на стробоскопы», «входя в неудержимый, звериный экстаз»? Она, что, певица в ночном клубе? И почему это – уже в другом тексте – кто-то «Не боятся абортов, / Промежность натирая рано. / И с наколками, где что-то / Из Евангелия от Иоанна.»? А рифмы вроде «милая / красивая», «проявляя / утоляя», «пустоту / к нему», «обстоятельств / обязательств», «нормальный / крайний», «постель / голубей», не говоря уже о «чувства / искусства», «реагировать / процитировать», «жужжа / жижА» и т. д, до бесконечности – отвратительны. Зачем вообще рифмовать, если это «вааще не парит»? Ну да, так популярней. Речь-то о популярной, так сказать поэзии, чтоб прогон вышел более или менее складным.

Часто вообще элементарно не понятно – кто кого и что, собственно, происходит: «каждому по половине от секрета, который гранат разрезает, как нож», «мать крепко держала, когда отец характер ковал. / Но в излом заскрипело жало, тужился, затвердел и упал». И почему это «полёты птиц с места на место плавно перерастают в затяжной экстаз»? И кого это «сидящего перед холстом на стуле / упомянули всуе множество раз»? И что это такое: «когда волной накрыло одеяло распахнули раковины языки»? Это начало стихотворной строки, потом оказывается: «Подставляешься нужным местом / в желании испытать приятное. / для ключа в сундуке разрез там – / сокровище, в сумме кратное. / и в запределы – через живот…»

Капец, pardon my french. Так и тянет сказать: через какой, в задницу, живот? Стихи сделаны через другое место до такой степени, что их автор лепит орфографические ошибки на зависть второгоднику с четвёртого на пятый класс. В этой подборке куча речевых, грамматических, да и орфографических ошибок: «банминтон», «апперационный» стол, где «ножевое сменяет выстрел…». Может быть стол «АБЕРРАЦИОННЫЙ»? Да какой тут стол? Тут в каждом слове аберрация.

Ритмика этих стихов, полностью списанная у Маяковского, их не спасает: Маяковский – мастер, пожалуй, самый квалифицированный во всей русской поэзии, и с формальной точки зрения у него нет ни одного проходного или плохо сделанного стихотворения. И не рэп это. Стихи рэпера, Хаски, к примеру, – не просто тексты, а именно что поэзия – по-настоящему страшная и горькая, и формально, кстати, безупречная.

Однако суть-то в том, что в стихах Червякова – полная гармония и единство формы и содержания. И это настолько плохо, что не поддаётся описанию. Язык этих стихов удивительно беден, даже истощён – это лексика рекламы, и, да, с этой точки зрения, они крайне современны, да не только с этой. И образы там удивительны – в плохом смысле. А на тему «Бог в творчестве Червякова» можно написать целый трактат. Это такой чувак, пацан. Причём афроамериканец. Интересно, зачем он вообще там присутствует. Всевышнего там упоминают всуе все, кому не лень. Это не ново и, по сути, не интересно.

Но. У стихов Михаила Червякова есть одно несомненное достоинство: каждое стихотворение интересно композиционно – автор умеет сделать так, что читатель несмотря на то, что Лебядкин здесь отдыхает, всё-таки дочитывает опус да конца, да и эмоциональное наполнение каждого стихотворения не вызывает нареканий, а лично меня – так в чём-то и восхищает. Мне бы хотелось так уметь.

И если взять, например, стихотворение «Про отца», то, несмотря на «фирменный» авторский «стиль», чувствуется, что здесь действительно отражены реальные ужас, любовь, смерть, саморазрушение, жалость… Здесь реально задействована архетипическая тема «отцеубийства», раскрытая исходя из реального личного опыта – страшного и горького. Это уже не вышеупомянутые аборты с экстазами и непонятно какой «бог». То же самое можно сказать и о стихотворении «Мультики»: здесь реальное детское восприятие, реальный обыденный ужас. За всем этим стоит – подлинность непосредственного личного опыта. Вообще, в этой подборке тема «сын-отец» проработана, если угодно, достаточно глубоко. О, если б автор мог сказать об этом нормальным человеческим языком!

Я бы никогда не взялась ни читать, ни тем более говорить о стихах Михаила Червякова, если бы не увидела в них что-до действительно глубоко меня задевающее. В целом, я увидела в них катастрофу. Впервые, может быть в своей жизни – бездну и крах всего. Потому что здесь мы имеем дело с крайне важным, особенно для нас с вами, дорогие собратья по перу, феноменом: эти написанные на русском языке стихи не имеют отношения ни к русскому языку, ни к русской поэзии, ни к России, хотя их автор из старинного русского города Липецк – во всяком случае в моём понимании того, другого и третьего. Они написаны под влиянием рэпа, но близко не лежали к высоким образцам этого направления поп-культуры: там – мастерское владение языком, сталкивание высокого и низкого, тонкая игра словами, использование сразу нескольких слоёв, от жаргона до высокого штиля. И наследует русский рэп райку и скоморошине, а то и плачу, в силу чего он очень глубоко укоренён в нашей культуре.

А вот стихи Червякова (при том, что его читательская и слушательская аудитория шире, чем ваша, господа и мои товарищи поэты!) – полностью продукт глобализации, это стихи условного «негра», совершенно не отягощенного каким бы то ни было культурным багажом. Это нельзя назвать даже языком гетто и зоны: там жаргон, колорит, фольклор. Здесь же речь просто неграмотна и выхолощена, звучащая как корявый перевод с английского – будь то реклама или сериал, озвученный «на коленке». И сегодня это – популярно, сегодня это – «глас народа».

Всё, сказанное в подборке Михаила Червякова, – сказано не русским человеком (понятно, что в данном случае речь не о этнической принадлежности) и не русским языком. И это – самое грустное! Но это – трагедия не только России и её культуры, это трагедия всей современной культуры – уже любой на нашем шарике. Это явление нового человека – глобализованного. (Да простит меня Михаил Червяков за эти слова – я веду речь уже не о нём, а о явлении). Уверена, что во всех странах и на всех языках пользуется спросом подобное.

И вот что я хочу сказать, дорогие мои поэты: Пушкин наконец-то сброшен с парохода современности. Эпоха, к которой мы с вами принадлежим, подходит к концу. Длились она два века, но у всего в этом мире есть как начало, так и конец. Даже у самого хорошего.

И последний, роковой удар русской поэзии нанесут не условные «либералы» – верлибристы, пытающиеся укоренить «западную», в действительности уже давно мёртвую на этом самом «Западе», поэзию в наших суглинках и чернозёмах, как это предполагают условные «почвенники» и сторонники традиционного стихосложения, а именно слэм и прочая сетевая популярная поэзия, потому что она в духе времени. И делается она людьми абсолютно неграмотными. И их очень много. И их слышат, а вас – нет.

Не так дано здесь же, в LitClub ЛИЧНЫЙ ВЗГЛЯД, в котором сегодня проходит ПОЭТИЧЕСКИЙ КОНТЕНТ по поводу подборки Михаила Червякова, прошло несколько встреч на тему «Антропологический сдвиг», и на них мы говорили о том, «что день грядущий нам готовит» и какое влияние современные информационных технологии оказывают на нашу жизнь, прежде всего – поскольку мы поэты – на поэтическое творчество. Говорилось там о многом, но в целом пришли к выводу, что поэзия бессмертна, но вот писать, как раньше, уже не получится. И вот – пожалуйте! – вот он, этот самый сдвиг без всяких нейросетей – прошу любить и жаловать!

Понимаете, дорогие мои «академические» братья и сестры из любого лагеря поэтсообщества, что это – ВСЁ, которое не срифмуешь с Басё.

И поэты сами создали эту ситуацию – спрятавшись в башню из слоновой кости, полностью изолировавшись – не только от «улицы безъязыкой», но и от непосредственного лирического чувства, которое – ДА!!! – только оно и ничто другое – находит отклик в людских сердцах. А свято место пусто не бывает. Поэзия, если так можно назвать опусы попжанра, стала продуктом потребления. И её охотно потребляют – как мамзельно-гламурную, так и брутально-пацанскую.

«Римлянцы, совграждане», варварская орда уже стоит у стен. Что делать? Понятия не имею. «Идти в народ» со своими стихами? – Так они там не нужны. Я даю почитать хороших и любимых поэтов своим коллегам по работе, и мне возвращают их книжки в лучшем случае – с ухмылкой. В худшем – с пожеланием, чтоб нас всех уничтожили как вредных для народа психов. Или попробуйте подарить поэтам неизбежного будущего собрание учебников русского языка с первого по восьмой класс, изданных, желательно, до 1980… – Ага, конечно…. Давайте, попробуйте, попробуйте…

Так вот – пушкинский период русской поэзии закончился. Мы вступаем в нулевой цикл. Это – глобальная «каша во рту». Из неё постепенно появится слово – как из тёмных веков вышло средневековье, появились Данте и Вийон и возникла та литература, которую мы знаем. Так из чудовищного суржика Петровской эпохи появился Пушкин. И так же, но уже на глобальном суржике, замычат рано или поздно новые Кантемир и Тредиаковский. И всё начнётся сначала.

ПОЭЗИЯ БЕССМЕРТНА!!!!

Светлана Шильникова (Москва)
(выступление на встрече LitClub «Личный взгляд» 23.11.2018)

Представленная Михаилом Червяковым подборка оказалась для меня слишком длинна – поймала себя на мысли, что после 4-5-го текста читать дальше не хочу, не могу, вообще, дальнейших текстов не воспринимаю. Почему так? Во-первых, это не стихи, а тексты, и написаны они явно не в «тиши библиотек» и не для чтения с бумаги, а для публичного чтения на достаточно большую аудиторию, где важны голос и жест автора. Да и сами они – это его жест, желание транслировать свои зарифмованные размышления и переживания на других людей. То есть, подарить другим людям не их, а себя. Эдакий модифицированный кухонный или дорожный разговор, когда личность другого не слишком важна, а кухня или, скажем, купе расширяются до зала. Причем большинство содержащихся в текстах переживаний – если так можно выразиться, общественные и, как бы это выразиться, – сериальные.

Во-вторых, желание дать людям себя, а не свои тексты, приводит к тому, что тексты становятся довольно однообразными – как тематически, так и лексически. Лексика здесь явно поколенческая – практически полностью заключённая в рамки, понятные и близкие только определённому поколению. С единственной добавкой – слова, характерные для «лихих 90-х» – присущего им серо-грязного цвета, описывающие конкретику пацанского бытия. Ну и, разумеется, с определенной степенью бравады чернухой, бахвальством и депрессивностью. Всё это можно назвать необработанным описанием жизни взрослеющего пацана. Душа которого будто законсервировалась и не хочет ни меняющих его новых событий, ни роста, ни более глубокого понимания жизни. В силу чего тексты рассчитаны на аудиторию таких же, как он, потребляющих весь этот вброс плохо обработанных слов.

В текстах Червякова декларируются очевидные вещи, но подано это под острым соусом раздумий, переживаний, сомнений и колебаний. Прежде всего – между добром и злом, которые, с одной стороны, жестко разнесены, а с другой – и именно это кажется мне единственно ценным в этой так называемой поэтике, как бы спрессованы в плотный монолитный брикет, требующий – как нечто, соединяющее в себе конфету и кирпич, – переработки, или утилизации, или чего-то другого – по выбору потребителя этих текстов.

Конфета – это, прежде всего, конечно же, любовь. Любовь к женщине – плотская, но с подспудным желанием всеобъемлющей (автор боится сказать это открыто, хотя, скорее, не умеет это сделать, и как бы обращается к своему многоликому слушателю: попроси меня об этом). Когда же эта любовь обращена к Богу, то она замешана на желании того, чтобы любил Бог – он же добрый и свой, он ровно такой же, как я, или ты, или все мы. Вот так просто: ты Бог, тебе и любить. Причем этот самый Бог тоже сидит в зале вместе с другими потребителями текстов, а возможно, он и есть то самое помещение (кухня, купе, зал), в котором находятся потребители текстов. И, говоря о лицемерии в тексте «Евангелисты», Червяков сам лицемерит, не понимая этого и демонстрируя гордыню под видом злой иронии, работая, что называется, на публику.

Кирпич – это всё остальное. Прежде всего – сами слова. И постоянная двойственность, которая как бы беспобедна. Взять, к примеру, чувство к пьяному отцу и чувство самого пьяного отца («Про отца»). В этом тексте мне понравилась концовка: «А жизнь все подсовывает и подсовывает / Веревки под гроб». Вообще, во всей подборке говорить можно только об отдельных интересных строках. Вот ещё, например: «о красоте этого человека судить / можно по изображению на монетах» – это просто готовое микро-стихотворение; «И плачет, а слюни текут, как чёрный гудрон» – зримая тяжкая атмосфера; «И, прикоснувшись к ней, – я увидел, как она / Прочно связана со всем этим миром» – точное определение пацанской нежности. Что касается целых текстов, то лично я выделила для себя два: «Мультики» и «Про отца». И тот, и другой – не декларация или размышление, а отражение глубоких внутренних переживаний.

Несколько слов о рифмах. Они слабые, скучные, небрежные. Для стихов и вовсе негодные, а для эстрадных текстов – пустые, тогда как рифма должна запоминаться и работать акустически. Возможно, автор прибегает к своим рифмам намеренно – как к соотносящимся с акустикой самих текстов, для которых характерна обрывочность фраз: лязг, скрежет, удар, скрежет, удар, лязг. Как будто находишься в подвале для качков, где кто-то меняет блины на штанге, кто-то роняет на пол гири, кто-то переговаривается и перекрикивается, и остро пахнет сгустившимся потом. Но если это и так, поражает явное неумение автора работать со словами: в его текстах очень много необязательных, как бы болтающихся в пустоте, случайных слов и строк.

После чтения подборки Червякова меня не покидает ощущение, что его поэзия – та же самая эстрадная поэзия гламурных барышень, вернее, её оборотная сторона, поданная в мужском варианте. И если в розовых люрексных дамских виршах содержится силикон, то тексты Червякова содержат синтол, закаченный не в форму (это слово тут просто не произносится), а в оболочку – бесформенную, как то самое полинявшее и растянутое трико, символизирующее рабочий класс, о котором говорится в открывающем подборку тексте «В городе N».

Андрей Галкин (Тула):
(отзыв)

ПО ПОВОДУ ПОДБОРКИ МИХАИЛА ЧЕРВЯКОВА

Присущая произведениям Червякова мрачновато-депрессивная атмосфера, напоминающая о «суровом стиле» начала 1960-х, для меня тяжеловата. Сплошь и рядом в финалах текстов, то есть в виде результата, к которому всё сводится, у него стоят такие слова: «не видно души – < …> в городе пивнух и памятников Ленину», «верёвки под гроб», «увидел смерть! поймав её взгляд из-под лестницы» и прочее в том же духе.

Правда, рваный ритм по-своему взбадривает, даёт ощущение некой свежести.
Однако удручает масса случайных, неточных слов. В первом же тексте подборки, озаглавленном «В городе N», я засторопорился на третьей и четвёртой строках: «Носит трико – как символ, подтверждающий / Его принадлежность к рабочему классу». В моём понимании «трико» может быть костюмной тканью, из которой сшита, допустим, строгая тройка, или гимнастической униформой – одеждой акробатов, танцовщиц, спортсменов и так далее. Первая же ссылка Яндекса по запросу «ТРИКО» выдаёт: «ТРИКО́, нескл., ср. 1. Шерстяная ткань узорчатого переплетения для верхней одежды. Костюмное трико. 2. Одежда из трикотажа, плотно облегающая тело, употребляемая как театральный или спортивный костюм». Лично мне трудно понять, как оно может быть символом принадлежности к рабочему классу. Возможно, это связано с какими-то глубоко личными ассоциациями автора текста, понятными далеко не каждому читателю. Думаю, уместнее было бы написать «носит видавшие виды треники», тогда смысл прояснился бы, и меньше раздражало бы слово «джинса» на месте «трико».

Интересны по замыслу стихотворения, построенные на сопряжении двух контрастных пространств (миров): «Мультики» – здесь через сознание ребёнка идёт подача пространства – с одной стороны, экранных мультгероев, с другой – шоковой для него повседневности, в которой папа бьет маму; «Евангелисты» – здесь депрессивный мирок современных городских трущоб сопрягается с находящимся где-то во внутреннем пространстве сознания героя текста миром, связанным с именами евангелистов; «Алёнушка» – мир Алёнушки с картины Васнецова соединён с миром, в котором идёт унылое застолье. Но в «Евангелистах» меня напрягло первое четверостишие: непонятно, почему это вдруг «Выщербленная дорога / Перед босыми ногами – бессильна…»? Вообще-то босиком не всякую «выщербленную дорогу» одолеешь… Но это четверостишие, полагаю, можно безболезненно убрать, стихотворение от этого только выиграет.

Прочие тексты требуют более основательной правки – по причине той же случайности словесных выражений и очень личных авторских ассоциаций, которые читателю практически невозможно расшифровать. Возьмем, например, опус «В отрыв!». Здесь название плохо соотносится с текстом, которому оно предпослано.
Выражение «в отрыв» в моём понимании означает резкое увеличение дистанции между бегущим и его преследователями или сотоварищами по соревнованию в забеге. Ни о том, ни о другом в данном случае речь не идёт. «Отец и мать» «держали в кругу» лирического героя текста, притом, что «они знали, что когда-нибудь я уйду», то есть преследования с их стороны не было, наоборот, была своеобразная забота: «заранее наградили кулаками». Вот он и ушёл из «круга» (семейного), где его, надо понимать, худо-бедно, но взращивали. Вырвался он из него с неким усилием, ибо там его «держали… вцепившись клыками», но применительно к выходу из круга не говорят «в отрыв».

Короче, вызывает раздражение неумение автора подборки находить точные слова для выражения своих мыслей. Так, например предложение «Жизнь под оглоблю затащил» для меня совершенно непонятно. Судя по контексту, «Жизнь», видимо, впряжена в «телегу», появившуюся в следующей строке. Привет от пушкинской «Телеги жизни», он же явственно слышится и в последней строчке стихотворения, где упомянут «мат»; но спровоцированное автором сравнение с творением классика не в пользу данного текста: уж очень в нём, в отличие от внятного пушкинского, много неточных слов.

«Зло – порождает только зло». Ну да… но сказано это как-то ни с того, ни с сего, безотносительно чего бы то ни было. О каком именно «зле» идёт речь? Непонятно, поскольку в данном тексте в категориях «добра-зла» до появления данного выражения ничего не рассматривалось. Возможно, «зло» – вот это: «Травился, резался, стрелялся», то есть совершал «грех самоубийства»? А в итоге – рухнул с обрыва на телеге? Что тоже вариант, и неплохой, самоустранения из жизни. Или эта сентенция относится к родителям? И это они – «зло», и их дитятко, соответственно? Вообще, напрашивается вывод, что носитель «зла» – не кто иной, как сам лирический герой. Но почему тогда его отмеченная печатью «зла» «душа со шрамом» «прибыла» на небо? Все эти неясности очень раздражают.

Ещё пара перлов неточности. Найденная «с закрытыми глазами» дорога «отвела меня в убежище». Что это за убежище? И от кого оно? Смотрим «Википедию»: «Убежище – место укрытия для преследуемого человека, безопасное место». Но ни о каком преследовании в стихотворении ничегошеньки не говорится! Да и странно как-то резиденцию Бога называть «убежищем», это, скорее, цель, конечный пункт. Может быть, «прибежище»? Хотя это слово сюда также явно не монтируется, но оно всё-таки лучше, чем «убежище» – его ещё можно как-то объяснить. Далее: «От тормозов – остался чёрный след.» Ну какие, какие ещё тормоза?! Откуда?! Разве они есть у телеги, «под оглоблю» которой затащена «Жизнь»? Но если тормоза у телеги и есть, и они сработали, оставив «чёрный след», почему же они не спасли от падения в обрыв? Ведь герой вроде бы вовремя спохватился: «Я к обрыву мчусь, а не к дому!» А раз тормоза тут никакой роли не сыграли, зачем было о них упоминать? Эта лишняя информация, которая вызывает недоумение и ненужные догадки о конструкции «телеги», ибо в гужевом транспорте тормоза чаще всего отсутствуют.

Так и в большинстве текстов – невнятности и нелогичности. И вместо эмоционального подключения к ним испытываешь раздражение от этих невнятностей и неточностей, и постоянно, на каждом шагу, хочется задавать автору проясняющие ситуацию вопросы. Если же целью автора является спровоцировать читателя на упомянутый в финале текста о «телеге» «мат пятиэтажный» в качестве непосредственной реакции на свои тексты, то этой цели он безусловно достигает. Ибо уж очень многое у него бессвязно и неточно.

Надежда Антонова (Москва):
(отзыв)

Подборка стихотворений Михаила Червякова начинается почти что маяковским «Вам, проживающим за оргией оргию…»:

Тут мужчина, своё внимание уделяющий
Только автомобилям, футболу и мясу,
Носит трико – как символ, подтверждающий
Его принадлежность к рабочему классу.

Здесь и образ современного обывателя – подзаработавшего, раздобревшего пацанчика с «сёмками» и горушками бицепсов, и женщины (читай: суки), воющей на стробоскопы – видимо, за неимением луны или за отсутствием возможности её рассмотреть, и много раз виденный в жизни ключ-разгадка ко всей ситуации:

И не видно души – за тёмными стёклами очков,
И за введённым пин-кодом тоже – к сожалению.
Её не видно ни у ментов, ни у торчков
В городе пивнух и памятников Ленину.

И вроде бы сильная здесь последняя строфа, и текст острый, и конструкции «a-b, a-b» соответствуют, но – то ли из-за маяковской просвечивающей подложки, то ли потому, что даже в этих «пивнухах и памятниках Ленину» есть некая своя красота (а она была и есть, как сказал классик, в глазах смотрящего, и да будет так!), разворачивается внутри станиславское «не верю». Соглашаешься, конечно, и киваешь, потому что и пацанчики есть, и женщин таких сколько хочешь, и пивнухи, и Ленины, и штрих-коды, и торчки с ментами, но ведь и многое другое тоже ещё пока живо.

И тем, что эта жизнь является для них – первой,
Оправдывают ошибочно выкуренные сигареты.

Не могу сказать, что мне совсем не нравится этот образ, но он плохо читается и, как мне кажется, здесь не совсем уместен, выпадает из общего ряда нарочито грубых материальных смыслов, нет в нём харизматичной двойственности, которая бы могла пристегнуть его к тексту – как брелок к сумке или ключам. Если бы автор нашёл какой-то другой вариант, мне кажется, текст от этого выиграл бы. Но тут автору самому решать.

Сам Михаил говорит так: «Чтобы выразить стихами чувства, надо их сначала пережить. Моя поэзия – это взволнованный монолог осмысления собственного жизненного опыта, прожитого и пережитого. В ней напряженность и драматизм; может быть даже жесткость». Я бы сказала так: жесткость, переходящая в беспощадность, которая временами перекрывает всё остальное настолько, что хочется налить себе горячего чая, устроиться поудобней в кресле, взять в руки книгу детских стихов Юнны Мориц и читать про букет котов, весёлую лягушку и резинового ёжика. И не потому, что тексты Михаила не нравятся, наоборот – потому что хочется всё-таки надеятся, что где-то есть некий заветный выключатель описываемого Михаилом безобразия, а он без жалости расправляется со всем, что попадает в поле его внимания, и нет для мира никакой надежды, и всякий, в нём пребывающий, обречён на шрам в своей душе.

Особенно хочется выделить текст «И в сотый раз про любовь» – как очень честное признание в нелюбви. Начинается он с откровенного вопроса о том, что в стихотворении «Евангелисты» названо натиранием промежности:

– Ты меня хочешь? – спрашивает она.
А я в ответ только поднимаю брови.
А потом сигарета, покрывало, луна…
И мы долго с ней стоим на балконе.

Мне нравится этот образ – молча курящих на балконе людей – как привносящий в текст воздух. Правда, только на некоторое время:

И все наши слова, растворяясь в любви,
Становятся очень сладкой водой.
Здесь всего лишь лимонад. А вы что подумали? А дальше ещё интереснее:
Она на время стала моему сердцу милая.
И я, преисполнен нежности в минуты такие,
Обнимаю и думаю: она красивая.
Да, впрочем, как и все остальные.

Да, милая на время, да, он штампованно и дежурно преисполнен нежности, да, красивая, как и все остальные. А вы что хотели?

Текст «Дикари» – резкий по содержанию и написан как будто бы клочками, на разрыв. Мне кажется, что он – не совсем и не столько о детях, сколько о людях с диагнозом «отсутствие духовной составляющей». И здесь с автором этого текста, увы, трудно не согласиться. Это во многом про нас. Кстати, тема духовной и религиозной несостоятельности в текстах Михаила – сквозная («В отрыв!», «Добрый бог», «Картина мира»).

Когда я дочитала до конца текст «Дикари», мне захотелось исправить последнюю строку так: «глаголы без твердого знака». Я не знаю, какими были дореволюционные гимназисты, писавшие на конце многих слов букву «ер», но мне отчаянно хочется надеяться на то, что у них была вера не только в сжатый кулак. А может, и у нас тоже такие встречаются еще пока, кто знает…

В тексте «В религии и философии» Михаил все-таки обозначает маяк –

где-то там в самом конце:
и благодаря репродуктивным функциям жить
продолжается зло в людских пороках.
но даже оно – не в силах погубить
добро в его непонятных истоках.

Наверное, здесь опечатка, я бы сказала «жить продолжает». А про непонятные истоки добра соглашусь. Как и про непонятные истоки стихов, о чем говорят и знаменитые строки Анны Андреевны «Когда б вы знали, из какого сора растут стихи, не ведая стыда»…

Недавно я читала интервью с Юрием Норштейном, в котором он сказал, что отличительная особенность нашего времени – отсутствие поступков. Шаги, жесты, глупости, гадости мы делаем, а вот поступков не совершаем. Может быть, нам всем надо: поступком – на отсутствие поступка, стихами – на отсутствие стихов? Ну, подумаешь, нет у нас буквы «ер», так ведь она все равно не читается (кстати, в инфинитивах в дореформенной орфографии писалась не она, а мягкий знак, так что автор, безусловно, в своем праве…). Зато в небе, если вспомнить Блока, ко всему приученный, пусть и бессмысленно, но все ещё кривится диск. И да будет так!..