«Месяцеслов» — отзывы на книгу

НАТАЛИЯ ЧЕРНЫХ:

Это не рецензия на книгу, это рассказ о том, как читала и что видела в книге. Слышала, что лет тридцать назад включение цитат из рецензируемого объекта в рецензию считалось моветоном. Хорошая рецензия тем и сильна, что не бросает в глаза читателю расчленёнкой. Так что цитата будет. Но позже. Сначала о вещах общих: кто издал и когда.
Издательство «Стеклограф» выпустило третью по счёту книгу. Броский стиль, напоминающий винтажную рекламу, и огромные амбиции издательства ясны были даже по первой книге. Принцип: минимум информации об авторе на обложке и скупой, но чрезвычайно насыщенный объём стихотворений. Действительно, работа по стеклу. «Выматывание бессмертной души» Николая Васильева всем этим требованиям отвечает. «Беглый огонь» Сергея Арутюнова по замыслу должен показать, что работа «Стеклографа» может быть и больше поставленных задач, издательство может перерасти само себя. (Уточнение: книга Арутюнова – четвёртая по счёту в издательстве, вторая – Эдварда Чеснокова, «Для империи жить», вышла в июне 2017. – Прим. ред.).
После двух брутальных книг вдруг выходит прозрачно-ясный, плотный «Месяцеслов» Людмилы Вязмитиновой. Это третья книга стихов автора, замечательного по своей вдумчивости и неторопливости. Вторая книга стихотворений «Монета» вышла ровно двадцать лет назад. Собранное в «Месяцеслове» укрепляет впечатление тщательной, даже кропотливой работы – надо всем небольшим и очень достойным корпусом. Если читателю неизвестно, что автор в прошлом – статусный редактор, а также критик, чьи работы в литературном пространстве последних двадцати лет ценят и любят, он бы о чём-то подобном догадался сразу. В стихотворении, даже наугад взятом, слово подобрано к слову так, что каждое слово отдает всё, что у него есть. При чтении сходство с химической (или более романтично – алхимической) работой подтверждается и усиливается.
Эта поэзия не набегает как морская волна – солью, водорослями, запахами и частицами тайной жизни, вышедшими наружу. Она распространяется ровно, тонко и неотвратимо, как запах абсолюта, в химическом значении. Это не просто эссенция словесности, это квинтэссенция. Это работа в белом, если вспомнить алхимию.
Однако время вернуться к книге. После кроваво-красного, чёрного и медицински-белого в книгах Николая Васильева и Сергея Арутюнова, после вызванных ими крови, борьбы и окопов будней – раскрывается бестревожное, лазурное спокойствие, очень глубокое, мудрое и окутывающее чувством защищённости. Большинство стихотворений в книге обращены или к любимому человеку, или к близким. Но читатель немедленно идентифицирует себя с этим близким и входит в почти идеальную поэтическую речь, как в спящее море или в безоблачное небо, в любом случае – в мирно настроенное к нему пространство. Месяцеслов выслушает, примет, что-то подскажет, что-то исправит. Книга даёт надежду. Книга обволакивает надеждой.
При созерцании стихов даже не сразу приходит в голову, сколько за ними труда, боли и драмы. Драма во всей книге одна: необходимость примириться с исчезновением людей, предметов, стран – вдруг начинает перевешивать уникальную способность сохранять всё, что видит и чувствует поэт, в особых стерильных сосудах. В наличии, например, билет, кресло самолёта, опытный экипаж, испытанная и прошедшая техобслуживание на высшем уровне машина. Но через пару часов под ногами окажется уже совершенно другая страна, другой космос. И уникальная человеческая забота разлетится как космическая пыль, оставив едва уловимый след. Однако автор не так прост. Нагой (и обязательно чистой) рукой он собирает этот след, снимает его стерильно-тонким инструментом и помещает в новую колбу. Теперь никакая примесь не изменит состава прошлого, хотя прикоснуться к нему можно только опосредованно, погладив бочок сосуда. Сравнение уместное – слова в стихотворениях «Месяцеслова» певучие и округлые.
Что ещё заметно при чтении. В этой небольшой книге уместилось, благодаря мастерству автора и составителя, очень много времени. Здесь стихотворения, которым более двадцати лет, соседствуют с недавно написанными, отчего и возникает ощущение почти кристаллической плотности письма. Однако у автора есть своё собственное сидеральное – звёздное – время, от которого он ведёт отсчёт. И потому объяснить принцип группирования стихотворений по разделам я бы не смогла раскрыть с уверенностью. Хотя можно попытаться. Разделов четыре, это времена года, сезоны. В каждом – десять-двенадцать небольших стихотворений. Число стихотворений указывает на сидеральные декады. Такая разбивка при первом взгляде кажется очевидной, но в очевидном, как в подброшенной улике, кроется тайна.
В каждом из разделов есть пронзительные по глубине проживания стихотворения, есть и отстранённо-прохладные зарисовки, в которых горечь смешана с теплой симпатией («В Майами ничего не происходит»). В каждом разделе драма необходимого исчезновения и последовательного сохранения раскрывается то так, то иначе: путешествие, виражи человеческих отношений, болезненные изменения в природе и болезненные изменения в человеке.
Однако можно выделить краску, влажно-белую, которая есть в каждом из вариантов. У этой краски очень высокое альбедо – коэффициент отражения – и всё стихотворение начинает светиться, как светится первый снег. Сравнение со снегом не противоречит одной из ключевых для всей книги строчек: «я к зиме умираю». Нестойкость, живая подвижность, – погибают при напоре механического движения, которое живому организму кажется статикой. Машина совершает множество операций, но она и шага не сделала по сине-зелёной земле. Исчезновение и сохранение составляют четырёхмерную систему координат, где две другие координаты – движение и неподвижность, возникает чрезвычайно объемный космос. Неживое совершает множество условных движений при отсутствии подлинного движения. Живое мечется, вздымается, кричит, его распинают, но масштаб этого подлинного движения виден только немногим таким же живым. В какой-то момент понятия условного и подлинного стираются. Но только не для автора «Месяцеслова». Он целиком на стороне живого и подлинного.
Для критика 2017 года с устоявшейся позицией «Месяцеслов» – сборник стихотворений, написанных преимущественно свободным стихом. Это уже приговор. Для сторонников насилия рифмами «Месяцеслов» – едва не насмешка над русской просодией. А в нём есть искусно-сложные строфы, например, рифмовки, напоминающие о народных песнях, три слова на одну рифму к одному слову, рифмующемуся с другим словом в конце следующей строфы («Я в ночь от тебя сбежала»). При том, что такого пластичного и чистого русского языка я давно не видела. Для аристократов актуальной поэзии свободный стих здесь недостаточно причудлив. Мне вспомнилось одно точное и прелестное определение, которое дал стихам Людмилы Вязмитиновой один критик на заседании «Лиги Литераторов»: «Она пуританка и авангардистка». Не нужно много усилий, чтобы полюбить эти стихи за их экстравагантность – она в их живости.
«Месяцеслов» говорит. «Я» говорящего «Месяцеслова» – это и голос автора, и голос земли как некоего определённого пространства, смотрящего глазами родины (матери), и голос земли как космического тела, отчасти напоминающего тело человека. Взаимосвязь космоса, земли и человека здесь порой так ясна, что хочется отвести глаза, как от резкого света. Да, очень высокое альбедо. Ослепительный белый сменяется сине-зелёными тонами, излюбленными цветами говорящей. Она чрезвычайно женственна, кажется очень юной, хотя за этой юностью угадывается огромный опыт. Она смела и нацелена как стрела вверх. Чем выше она поднимается, чем яснее и больше видят ее глаза. Говорящая «Месяцеслова» напоминает ангела. И такое чувство возникает без педалирования религиозной темы, а очень естественно. Есть Бог и есть дыхание, без них не возникнет жизни.
У говорящей «Месяцеслова» есть еще одна особенность. Она не описывает предмет, к которому обращено стихотворение, не даёт читателю его фотографии. И всё же так легко угадываются сквозь её собственные черты – другие, дальние и близкие. Кого-то уже нет среди ходящих по земле. Но их колбы нет-нет, да и вспыхнут тёплым неярким светом, так похожим на солнечный! Для этой говорящей не только нет времени, но нет и расстояния. Самый близкий человек находится в двадцати часах лета. Но вот он – и его лицо читатель видит так же ясно, как видит говорящая.
Хотелось бы избежать слов «метафизика», «трансценденция», «алхимия». Последнего – в меньшей степени, потому что оно точно и эстетически уместно. Однако вот колбы стихотворений, в которых остались и увлечения молодости, и благие порывы, растаявшие с первым лучом.
Одна из загадок «Месяцеслова» – сопровождающие тексты. Их три, два предисловия и одно послесловие. При этом на обложке никаких данных об авторе нет. Если это причуда издательства, мне хотелось бы видеть её более подчёркнутой, а если при издании что-то не срасталось, недостаток вполне восполнен вторым предисловием.
Предисловие Вадима Месяца («Людмила Вязмитинова. Стихи на манжетах») широко и легко касается основных проблем отечественного поэтического творчества сейчас, затем ненавязчиво уходит в сторону, оставив ощущение, что собственно о стихотворениях в книге не сказано ничего, хотя это и не так. Автор «Месяцеслова», в версии Месяца, пишет хорошие стихи «на салфетках и манжетах», но эти «записи на манжетах» близки к откровению и перевешивают горы интеллектуального труда.
Если предисловие Вадима Месяца понятно, то предисловие Елены Зейферт «Два русла одной энергии» ставит даже искушённого читателя в тупик. Первая реакция: так нельзя писать предисловие! Это не предисловие, это попытка рассказать о себе на фоне чужого творчества! И только вернувшись к обложке, понимаешь, что профессорский глаз углядел все недостатки издательской деятельности и матерински их прикрыл своими веками. Текст Елены Зейферт создаёт образ автора – активного и скромного, скупого и беззаветно влюблённого в бытие. В своём коротком рассказе о стихотворениях книги Зейферт пользуется сравнением с золотом, что алхимическую тему поддерживает.
Любопытным дополнением к тексту Зейферт служит предисловие Григория Померанца, написанное более двадцати лет назад, к первой книге стихотворений Людмилы Вязмитиновой «Пространство роста». Кто-нибудь из читателей, заведомо знающих, кто это такой, может ли понять всё значение этого жеста? Вряд ли. И тем не менее: «Эти строки не могли не родиться» – вполне точно описывают стихи, заключенные в «Месяцеслове».
Собственно о стихах пишет молодой автор Данила Иванов в послесловии («Стихи нагого я»). Этот небольшой текст очень хорошо завершает книгу. Написан текст на той же волне, что и стихотворения, и даже удивительно, как автор послесловия смог ее поймать – «свидетельство вне разумного, но убедительного». «Разве не этого мы ждём от стихов?». На этом хотелось бы и завершить рассказ о чтении. Однако снова и снова возвращаюсь к стихотворениям. Но вспоминается не предельное, острое «склюнет времени птица этой жизни страницу. / Где у смерти граница? Где у жизни граница?». А почти песенка:

* * *

я полечу над континентами
в том небе синем в том которое
равно над всеми континентами
равно над безднами морскими

оплаченное суммой денежной
на несколько часов томительных
мне будет честно предоставлены
и стол и дом в крылатой капсуле
по траектории пологой
в пространстве-царстве-бездне воздуха
стремящей утлое пространство
частичку царствия наземного

укоренив в пространстве кресельном
себя в своих одеждах кожаных
я буду честно доставляема
в наземный пункт судьбой назначенный

и будет думаться и сниться
как полечу над континентами
равно над безднами морскими
в пространстве-царстве-бездне воздуха
когда-нибудь но неизбежно
оставив в царствии наземном
о том нисколько не жалеючи
свои одежды плотно-кожные

влекомая нездешней силою
по траектории неведанной
всей жизнью как смогла оплаченной
в надземный пункт Судьёй назначенный

Примерно так и выглядит осторожная и тщательная работа в белом.

«Осторожная работа в белом», электронный литературный журнал Лиterraтура, № 106 (октябрь, 2017)
http://literratura.org/2472-nataliya-chernyh-ostorozhnaya-rabota-v-belom.html

ЕЛЕНА СЕМЁНОВА:

В Библиотеке им. А.П. Чехова в клубе «Классики XXI века» презентовали книгу поэта, критика Людмилы Вязмитиновой «Месяцеслов». Литературному сообществу Людмила известна больше как критик, причем критик заинтересованный, наблюдающий и анализирующий литературный процесс с 90-х годов. Тем не менее Людмила всегда писала стихи, которые по сравнению с критикой скромно оставались на втором плане. В 1992 году вышла поэтическая книга «Пространство роста», а в 1997-м – «Монета».
Книга «Месяцеслов» появилась спустя 20 лет. Событие животрепещущее для автора и интересное для литературы. Еще один характерный момент – книга издана в совсем молодом издательстве «Стеклограф». Как рассказала директор издательства Дана Курская, появление книги было похоже на роды. Несмотря на свои правила, она «пошла на поводу», делала уступки автору – поставила два предисловия (Вадима Месяца и Елены Зейферт) и послесловие (Данилы Иванова). Однако все было не зря. По словам Курской, когда Людмила взяла в руки первый экземпляр, она поправила шляпку и сказала то ли о книге, то ли о чем-то еще: «Хороша!» И Дана подумала: в жизни есть вещи важнее литературы.
Людмила Вязмитинова сказала, что книга для нее очень важна. В нее вошла примерно десятая часть от всего объема написанного. Автор отметила, что она не выбирала дизайн обложки, но обложка всем понравилась. Людмила уже получила много позитивных отзывов, в которых в том числе отметили целостность книги. «Я могу гордо держать в руках эту книгу. Я уверена за качество текстов, и все остальное сделано прекрасно, как бы то ни было,», – резюмировала автор.
Поэт и издатель Вадим Месяц шутливо поблагодарил Людмилу за название книги, ведь оно перекликается с его фамилией. Ему больше нравится определение слова, которое трактует «месяцеслов» как список православных праздников. Получается, каждое стихотворение – праздник. Вадим заявил, что рад выходу этого корпуса текстов, потому что он показывает альтернативную модель существования Людмилы – то, что автор пластично перемещается из одной творческой ниши в другую. Он акцентировал то, что Людмила, обладая солидной литературоведческой базой, в стихах в первую очередь следует за чувством, и трудно догадаться, что пишет дипломированный филолог.
Поэт и критик Данила Давыдов сказал, что знаком с Людмилой давно, и, с одной стороны, поэтическая ипостась ее была всегда самоочевидной, а с другой стороны, она не эксплуатировала ее, не выдвигала на первый план, в то время как она все равно подспудно важна для любого пишущего человека. То, что Людмила по сути своей поэт, подчеркнул Давыдов, по его мнению, несомненно. Затем автор читала стихи: «вот и нет у тебя жены/ есть зима и воздух горячий/ из решетки резной стоячей/ и рисунок кудрей парящий/ по-над памятью говорящей/ вот и нет у тебя жены/ есть свобода от ближних давлений/ кубометры пространств без волнений/ мириады других измерений/ и фигур для волеизъявлений/ только нет у тебя жены < …>» В финале, как водится, было неформальное общение.

«Кубометры пространств», г. «Ex Libris НГ», 26.10.17
http://www.ng.ru/fakty/2017-10-26/11_909_vyazmitinova.html

Дана Голин (США):

Я помню своё первое впечатление от Ваших стихов – они мне тогда понравились, но показались немного наивными, девичьими. Сейчас, перечитывая Ваши стихи понимаю, что тут не наивность, а чистота, причём во всех смыслах этого слова: чистота звука (без фальши), чистота как возвышенность помыслов и переживаний, чистота как концентрированность субстрата, беспримесность, и чистота как незамутнённость, прозрачность. В этом последнем значении, чистота Ваших стихов оставляет при чтении ощущение соприкосновение со светящимся льдом или кристаллом, и все собранные стихи, в совокупности, формируют какую-то единую кристаллообразную структуру, наращивающую новые грани и поверхности по мере чтения. Они все однородны, при том, что разнообразны. ЗдОрово!

из письма в личку ФБ 02.11.17

Валерия Исмиева:

Творческий вечер поэта – ныне жанр достаточно вольный. Он может проходить как в формате концерта – с заранее составленной программой, в которой, например, чтение стихов перемежается музыкальными номерами и показом видеороликов, так и в формате свободного общения – с правом не только дифирамбических высказываний. Второй вариант, как правило, выливается в общие чтения, сопровождаемые живым диалогом, в котором участвуют отнюдь не случайные лица.
Именно в таком формате прошел 14 марта в библиотеке № 118 («Лефортово») вечер поэта и литературного критика Людмилы Вязмитиновой – под знаковым названием «Вот и вся наша жизнь». И лично мне, как заинтересованному читателю современной поэзии, этот формат представляется наиболее продуктивным – в смысле увлекательности и познавательности. Как правило, на подробных мероприятиях в основном присутствуют лица, достаточно хорошо знакомые если не с творчеством автора, то с самим автором, и у присутствующих появляется возможность в ходе доверительного разговора многое узнать – как о творчестве данного автора, так и о круге вопросов, которое это творчество затрагивает. При этом широта круга зависит от масштаба творчества и личности автора, и, как показал прошедший вечер, в случае Людмилы Вязмитиновой этот масштаб довольно значителен.
Открывая вечер, Людмила Вязмитинова, будучи действующим профессиональным критиком и ведущей данного мероприятия, произнесла небольшую вступительную речь, в которой обозначила контекст собственного поэтического творчества. По её мнению, в Серебряном веке обозначились три линии отечественной «женской» поэзии – заданные Цветаевой, Ахматовой и Гуро, и эти линии, претерпевая неизбежные исторические и эстетические трансформации, продолжаются по сей день, сохраняя свои прикорневые свойства. Это вступление сказалось и на ходе второй части вечера, когда гостям-поэтам было предложено прочесть свои стихи, отражающие их представления о «мужской» и «женской» поэзии. При этом характерно, что тексты практически всех присутствующих поэтов оказались в зоне смещения традиционных гендерных шаблонов.
Свое творчество, в том числе представляемую на вечере книгу «Месяцеслов» (М.: Стеклограф, 2017, версия для сети), в которую вошли стихотворения, тщательно отобранные из числа написанных в течение последних тридцати лет, сама Людмила соотносит прежде всего с цветаевской традицией, для которой характерен страстный накал чувств – прежде всего, любовного переживания:

Это все попущенье Божье –
от зачатия до падения.
У тебя горячая кожа,
остальное – мое наваждение.

Эта формулировка, почти формула, заключает в себе имплицитную дихотомию между полнотой чувства (не обязательно любовного) и сознанием, долгом, желанием вырваться за пределы этого чувства. И подобная дихотомия в той или иной степени присуща всем текстам этого только на первый взгляд легко прочитываемого автора.
За музыкальностью просодии, создающей плавно качающийся ясный ритмический рисунок, ощущается биение тока высокого напряжения. Здесь любовь трактуется и как всепоглощающая стихия, растворение в которой дает возможность постижения высших для человека состояний счастья и полноты бытия, и как наваждение, ведущее к падению в низшие для человека состояния. Исполнение страстного желания наталкивается на зрелый этический императив лирической героини, предпочитающей отказ от того, что ощущается «ложью» – с абсолютным отказом от эвфемизмов, и неизбежный в таком случае жесткий выбор жизненного пути. Естественным следствием такой жизненной позиции является принятие стоицизма, что характерно не только для современной поэзии:

Я помню:
мне нельзя плакать –
некому вытереть мои слёзы.

Однако сам обозначенный выше конфликт, или, скорее, сила накала этого конфликта для современной поэзии скорее исключение, чем правило. Снова и снова, во всех описываемых в книге «Месяцеслов» жизненных перипетиях и контекстах категорический императив является лейтмотивом и ведёт к самоотречению, достигающему апогея, на мой взгляд, в таких строчках:

Когда меня распяли в третий раз,
то боль ушла,
и – наконец – я понял:
да просто я рождён, чтоб быть распятым.
И я распят
меж небом и землею,
и рук моих размах –
плюс-минус бесконечность (…)

Перекрестие, внутри которого происходит и окончательный выбор, и маленькое чудо постижения иного смысла, находится на внутренней оси сознания: конфликт, неразрешимый в поле человеческого (и страстнОго), растворяется в новом измерении бытия – на устремлённой в небо вертикали, при этом возможность качественный перехода состояния определяется разностью масштабов измерений. И стихи, балансируя на опасной грани пафоса, но не переходя её, свидетельствуют о цене освобождения от «слишком человеческого»:

я крест свой не несу, он вросший в землю,
я, в сущности, и есть тот самый крест.

В ходе разгоревшейся после чтения «Месяцеслова» дискуссии поэт Татьяна Зоммер высказала довольно провокативное суждение о том, что в процитированных строчках ей видится поза, сближающая Вязмитинову с Ахматовой. И такая проблематизация зазора между самовосприятием автора и восприятием его читателем мне кажется весьма ценной. Она дает импульс для поиска нового ракурса, позволяющего навести резкость на прежде ускользавшее от внимания. На мой взгляд, сопряжение с Ахматовой здесь проходит в пространстве не позы, но сострадательного плача (хотя вспоминаются также и примеры из древнерусской литературы и фольклора – с характерными анафорами, повторами и т.д.):

И даже некому оплакать павших,
оплакать уходящих, шелестящих,
изломанных не по своей вине.
Как на войне – за что, никто не знает.
И только звон неслышный улетает (…)

Очень важно, что «страдательная» жертвенность в стихах «Месяцеслова» не превращается в самоцель и финальный апофеоз, а трансформируется в новое состояние, намечающее пунктиры иных, более светлых и свободных путей – за гранью пережитого. И тем самым даёт надежду, которая для одних приоткрывается в слегка ироничном приглашении в земной райский сад («В Майами ничего не происходит»), для других – в таинственном звоне, доносящемся из запредельной вертикальной дали: «KOЛOKOЛA – за той чертою глуби / нe6eсною, которую голубим (…)».
Конечно, в эпоху ставшего привычным отказа от всех мыслимых метанарративов обращение к христианским символам страдания и покаяния может восприниматься как рассчитанный эффектный жест. Однако контексты, в которых они появляются в текстах «Месяцеслова», говорят о другом. Хотя, мне кажется, в последнее время поэтическая речь начинает тяготеть к прямым смыслам, за последние десятилетия успешно оторвавшимся от навязанных им идеологических коннотаций. И серьёзная поэзия уже может позволить себе осторожно включать их в свой глоссарий. Может быть, снова пришло время собирать камни? Во всяком случае, для меня выход книги стихов Людмилы Вязмитиновой именно сейчас стал знаковым событием. В её названии – «Месяцеслов» – присутствует символика годового круга, напоминающая о том, что в ином измерении сознания круг может стать спиралью, развёртывающейся и устремляющейся по вертикали – к небу.
Об этом – и многом другом – говорили пришедшие на вечер Людмилы Вязмитиновой её давние друзья и сотоварищи по поэтическому цеху, аргументируя свои доводы чтением своих стихов: Татьяна Виноградова, Василий Геронимус, Татьяна Зоммер, Алексей Ицхаков, Ингрид Кирштайн, Борис Колымагин, Сергей Криницын, Илья Плохих и автор этого текста.

электронный литературный журнал Лиterraтура, № 114 (апрель 2018)
http://literratura.org/issue_non-fiction/2678-valeriya-ismieva-ustremlennaya-v-nebo-vertikal.html

АЛЕКСЕЙ АЛЁХИН:

Книжку прочитал. Мне больше понравились верлибры, а лучшее, по-моему, «Чашечку чая?..».

из эл. письма, 05.04.18

ДАРЬЯ СУХОВЕЙ:

Книга избранных стихов Людмилы Вязмитиновой, более известной как литературный критик, а в последние годы — и как литературный организатор, проблематизирующий в дискуссиях важные вопросы развития литературного процесса, вышла после большого перерыва — предыдущие выходили в 1992 и 1997 годах. В предисловии Вадим Месяц пишет: «В предлагаемой читателю книге Людмилы Вязмитиновой собраны практически все написанные ею стихи, говорящие о возможности альтернативной биографии, иной судьбы». Это инобытие являет себя в возможностях выбора лирического субъекта: выбора и способа говорения, и тематики, и событийного ряда, примеряемого на себя. Естественно, в стихах литературного критика, человека, вовлечённого в пристальное чтение и близкое наблюдение за современной поэзией, подсознательно ищется влияние литературной ситуации на автора. И оно находится, вот такое: «Мы все — одну кашу / событий / варим, / едим, / ты, я, он, каждый / в этом глупо едины. / Тобой, мной, им, каждым / каши крупинки лелеются. / На всех — / одна каша — / ешь — не хочу — / имеется. / Сытый, голодный — неважно. / До заворота кишок. / Ты, я, он, каждый. / Остановите волшебный горшок!» Ещё один важный мотив книги — христианский, не столько молитвенный, сколько искренне благодарный Божьему творению и воле Божьей. Именно об этом — стихотворение «Когда меня распяли в первый раз», суть которого — в смиренной радости не столько выносить страдания, сколько вмещать всё: «внутри меня роится муравейник / из душ людских, / шумит прибой событий». Полон тех же мотивов и центральный текст книги «Месяцеслов», вот его фрагмент: Дай, Господи, нам радость каждый день, / минуту каждую дай радость прозревать, / что выше Ты кругов и их кружений, / прекрасных столь — / в движеньи звёзд небесных / и тяжких столь — в своих земных сосудах. / Минуту каждую дай радость прозревать, / что сопричастны мы Твоей великой тайне — / как дети Божии, как твари на земле, / покорные круженью Зодиака.

журнал поэзии «Воздух», № 36, 2018