Разговор-интервью Людмилы Вязмитиновой с Игорем Поляковым

По совету Алексея Ланцова, интервью которого опубликовано на нашем сайте Людмила Вязмитинова взяла интервью у еще одного активного участника литературной жизни Ульяновска «90-х» – Игоря Полякова. При этом выяснилось, что его взгляд на «лихие 90-е» сильно отличается от взгляда Алексея Ланцова. По мнению Игоря Полякова, «90-е» были переломной эпохой, в которой родилась и новая Россия, и ее новая литература, а к концу XXI века Россия обретет статус духовного центра планеты.

6 июня 2016 года

poliakov_2016

Игорь Поляков родился 23 апреля 1970 г. в России, в г. Ульяновск, где провел детство и юность, окончил строительный факультет Ульяновского политехнического института и работал инженером диспетчерской службы, а потом заместителем директора «Ульяновскводоканала» и заместителем главы администрации Ленинского района г. Ульяновск. В 2000 г. был выдвинут кандидатом на пост губернатора Ульяновской области. В 2005 г. переехал в Санкт-Петербург и работает в строительно-коммунальной инфраструктуре этого города. Литературный дебют в качестве прозаика состоялся в 1989 г. в газете «Ульяновский комсомолец». Проза и критические статьи выходили в периодических изданиях Ульяновска («Карамзинский сад», «Ульяновский комсомолец», «Венец», «Северный царь», «Стрежень», «Кунсткамера») и Санкт-Петербурга («Второй Петербург», «Другие люди», «Вокзал», «Аврора»). В Ульяновске входил в городское литературное объединение «Парус». Член Союза писателей России. С 2011 по 2014 гг. – заместитель главного редактора журнала «Аврора». Выпустил книгу прозы «Фата Моргана: повести и рассказы», СПб: Коста, 2014. Персональные выставки картин: «Русские сезоны. Балеты Игоря Стравинского», фойе второй сцены Мариинского театра Санкт–Петербура, 2014–2015 гг.; «Пером и кистью», арт-галерея Алексея Сергиенко, Санкт–Петербург, 2014 г.; выставочный зал администрации Ивангорода, Россия, 2015 г.; каминный зал Михайловского театра Санкт–Петербурга, 2015 г.; фойе Большого зала Санкт-Петербургской академической филармонии им. Д.Шостаковича, 2016 г.

Людмила ВязмитиноваЗдравствуйте, Игорь. Поговорить с вами мне рекомендовал Алексей Ланцов, у которого я брала интервью о литературной жизни Ульяновска в «лихих 90-х». Я слышала его выступление на чтениях «Они ушли. Они остались», где он рассказывал о погибшем в те времена ульяновском поэте Андрее Пчелкине. При этом Ланцов настолько недоброжелательно отозвался о «90-х», назвав их временем бурным и бандитским, временем развала Советского Союза и так далее — сейчас это уже стало общим местом, — что я решила поговорить с ним на эту тему подробно, что и вылилось в опубликованное на нашем сайте интервью. А как бы вы охарактеризовали «90-е»?   

Игорь Поляков: Для меня, напротив, это было время, когда я ощутил, наконец, ветер перемен к лучшему.

То есть, у вас от этого времени остались исключительно положительные впечатления?

— Исключительно положительного не бывает. Но, в отличие от Алексея, я считаю, что это было время, открывшее возможности положительных перемен – и в личном плане для многих, и в плане развития страны. Для меня это время ассоциируется не с криминальной революцией, она как-то прошла мимо меня, а со сменой советского строя на российский, со сменой герба, флага и так далее. В «90-е» я ощутил возможность возрождения прежней, то есть дореволюционной России, хотя, в отличие от многих, я хорошо понимал, что за это придется заплатить приличную цену, то есть будет много неправильно сделанного, много потерь. Но главное – тогда открылись колоссальные возможности, вызвавшие во мне воодушевление и надежду реализовать их с пользой для себя и общества.

Но почему именно с дореволюционной Россией? Ведь если бы в ней все было хорошо, то не случилось бы тех событий, которые привели в конечном итоге к Советскому Союзу.

— Конечно. Но тогда, в «90-е», я был молодым человеком, и мировоззрение имел соответствующее, во многом неоправданно оптимистическое. Конечно, если бы я тогда был в своем нынешнем возрасте, я бы, возможно, по-другому оценивал ситуацию, хотя кто знает… Как бы то ни было, мне было 20 лет, и я почувствовал, что для меня, наверное, многое может измениться в положительную сторону, и решительно все идущие в стране изменения виделись мне сплошными плюсами. А до этого, когда мы с товарищами беседовали о возможности смены того, что существовало при советском строе, мы часто ассоциировали себя с белогвардейцами, разделяя ценности и высокие идеи «белого движения».

Вы говорите о юношеских фантазиях, родившихся в ходе изучения истории и чтения литературы, как это бывает в 15-16 лет. Но потом-то вы поняли, что это были фантазии в отношении Царской России, что в ней все было хорошо? И вообще, почему именно царская Россия? Вы почему-либо занимались ее изучением? Или это было навеяно любовью к Серебряному веку?

— Мы думали не о политике и системе власти, а о возрождении неких «хороших» сторон жизни, например, в отношениях между людьми – ориентируясь, понятно, на то, что узнавали, изучая литературу и историю. Я чувствовал потребность возрождения утраченной культуры, и хотел связать свою жизнь с соответствующей деятельностью.

А вы тогда только литературой занимались, или еще чем-либо?

— Родители мои люди не творческих профессий: мама бухгалтер, отец строитель, и отец хотел видеть во мне продолжателя своей профессии. Поэтому после 8-ми классов школы я пошел в строительный техникум, а затем поступил на строительный факультет политехнического института. В итоге, после 9-ти лет учебы я стал инженером-строителем и пошел работать в «Водоканал» инженером. Все это происходило параллельно с моим литературным творчеством. Родители считали, что литература подождет. Мама все время повторяла: мемуары будешь писать на пенсии. Отец считал, что этим вообще заниматься не стоит, что надо пробиваться в жизни, имея «нормальную» профессию. Но, учась в обычной школе, я все-таки стал понемногу отходить от «стандартных путей и дорог»: поступил в художественную школу, которую закончил наряду с общеобразовательной. И сейчас у меня проходят выставки моих художественных работ.

А как складывались отношения с литературой?

— Сочинять я начал, когда учился в 3-м классе. Вместе с товарищем, который сидел передо мной – а я сидел на последней парте – мы писали какую-то длинную-длинную повесть.

А стихов вы никогда не писали?

— Никогда. Только прозу. Рассказы какие-то. Какие-то повести. То товарищ мой школьный что-то напишет, а я дополню, то наоборот. Уже с 10-ти лет я видел себя на литературном поприще – в качестве прозаика. Я фантазировал, развивал сюжеты произведения известных писателей… в общем, исписывал целые тетради. А в лито я оказался, когда мне было лет 16-17. Решил посмотреть, как у нас в Ульяновске «куется» литература, и пришел в «Парус».

Тогда вы еще в техникуме учились?

— Да, это был последний или предпоследний курс техникума, скорее всего 88 год.

В это время ветры перемен дули уже вовсю. То есть, вы попали уже в обновленный «Парус», о котором говорил Ланцов.

— Наверное, да. «Парус» тогда возглавлял уже Лев Бурдин.  А собиралось мы по средам в Доме актера.

Ланцов говорил, что тогда, в «90-е», эти встречи довольно быстро закончились, потому что с вас потребовали плату за аренду помещения.

— Ну не так все это быстро произошло.  У меня осталось в памяти, что мы занимались там порядка 4-5 лет. Ланцев, мне кажется, начал посещать это лито немного позже. Сначала он посещал лито в Стрежне, при заводе им. Володарского, это левобережная часть города. А «Парус» находился в правобережной, старой его части. Могу ошибаться, но примерно где-то так было.

В общем, как говорил Ланцов, в итоге образовалась группа из 4-х человек, которую возглавляли вы. Что вас на это толкнуло – ваши лидерские качества или ощущение, что если не вы, то ничего не будет?

— Скорее, второе. Я чувствовал в себе силы человека, который видел, что можно изменить ту литературную жизнь, которая существовала до этого в Ульяновске. Я хотел показать всем, что литература может быть другой, что она должна быть связана с Серебряным веком, с той литературой, которая оборвалась в начале XX века, с началом советского периода истории.

То есть, образовался тот самый «Симбирскъ» – Ульяновское областное объединение профессиональных литераторов. Это была ваша идея?

 — Это была коллегиальная идея, но какое-то время я возглавлял ее воплощение в жизнь.

Но вы сразу почувствовали, что если не вы, то ничего не будет?

— Я начал с издания литературного альманаха «Северный царь». Это был наш первый публично-протестный «выход в люди», вылившийся в организацию альтернативного печатного издания. Тем самым мы заявили, что в нашем городе, через 75 лет владычества советской, вновь появилась иная литература. А «Симбирскъ» был создан чуть позднее, в противовес существующему Союзу писателей, в который нас попросту не брали.

А если бы брали, стали бы вы создавать эту организацию?

— Однозначно стали бы. Мы, по большому счету, и не стремились попасть в тот Союз. Перемены, захватившие страну, дали возможность «считаться писателем», не являясь членом этой организации. В то время это было даже предпочтительнее находиться подальше от таких умирающих монстров, как СП. И направленная против него деятельность казалась весьма привлекательным и эффективным занятием. Для нас это было естественно идти иным, чем официально признанная литература, курсом, и все, что печаталось в «Северном царе», выбивалось из существовавшего тогда литературного миропорядка. «Совпис» продолжал жить своей жизнью, а мы начали жить своей. После выхода первых номеров нашего журнала и появившейся в определенных кругах шумихе, к нам на литмероприятиях начали подходить «старики» из Союза и говорить, чтобы мы не особо «шалили» и поумерили свой пыл, потому что еще неизвестно, чем все эти перемены закончатся — шел 90-й год. Смысл их речей сводился к следующему: вы ребята молодые, но попридержите себя, надо писать вот это, надо думать так, поступать эдак. Они не понимали главного: то, что для них было «настоящим» в писательстве, для нас было пустым звуком. Они говорили нам, что есть сложившаяся годами совписовская традиционность определенного плана, и вот ее-то и надо придерживаться, а то, что мы делаем, попахивает тем, что мы можем плохо кончить…

Вы так широко заявили о себе «Северным царем»?

— Знаете, да! Пошли передачи на местном телевидении, статьи пошли, то есть в нашем болоте началось какое-то движение… кстати, вот я статью принес того времени, в которой говорится, что такое «Северный царь» и почему я стал его издавать, какие задачи перед собой ставлю и так далее. От всего этого у окружающих в то время был культурный шок. Напомню, что Ульяновск тогда был далеко не «революционным» городом и входил в так называемый «красный пояс» — вплоть до начала 2000-ых. Та «встряска умов», которой мы занимались, была подобно камню, всколыхнувшему тихую гладь воды…

А как вы свое издание распространяли? Ведь от этого во многом зависит общественный резонанс. И в скольких экземплярах журнал выходил?

— Тираж у нас был 1000 экземпляров. Распространяли мы его на литературных мероприятиях, которые проводил город. Был, например, праздник, посвященный Гончарову, на который собиралась вся официальная литературная общественность. Первый номер в 92-м году мы с Дмитрием Ефремовым издали как соредакторы на свои деньги, которые пошли на бумагу, набор и печать. Мы распространяли его среди тех, кто приехал на гончаровский праздник. Тогда праздновали какой-то юбилей, и много людей приехало из-за рубежа. Были французы, американцы, русские эмигранты.  Журнал мы продавали за символические деньги. Надо сказать, что тот номер был напечатан в Областном статуправлении, поскольку официально в типографии делать его в то время было еще нельзя.  А в статуправлении работал мой дядя, который внял моим уговорам и, взяв на себя страшную ответственность, организовал печать нашего журнала на ризографе своего учреждения. Получился он блеклым и невзрачным, местами краска плохо отобразила иллюстрации и текст, но для нас это были драгоценные экземпляры. На тех чтениях много наших журналов купили гости из Колумбийского университета США. Покупали его и слависты из Европы, преподаватели университетов, говорившие на ломаном русском языке. Я тогда учился на 3-м курсе института.

Ваш общественный дух выразился в том, что вы создали альтернативную общественную организацию и издавали журнал, или более широко?

— Я вдруг стал быстро продвигаться по служебной лестнице. С «Водоканала», где я был старшим инженером диспетчерской службы, я ушел на должность заместителя главы администрации Ленинского района (центрального в Ульяновске), и в 27 лет стал возглавлять строительство, коммунальное хозяйство и благоустройство целого городского района – как раз к 350-летию города Ульяновска (Симбирска). После этого я вернулся в Водоканал уже заместителем директора, и, работая там, продолжал в свободное время заниматься литературой.

Замдиректора Водоканала, издающий самиздатский журнал «Северный царь» – это даже для «лихих 90-х» круто… Кстати, откуда это название?

— В Ульяновске я жил на улице «Северный Венец», в 12-этажнй башне, стоящей на обрывистом берегу — с видом на Волгу. Впереди шестикилометровый разлив реки с полоской Безымянного острова посередине, по сторонам огромный безлюдный парк, а вниз, по уходящему в воду косогору, старые заброшенные дачи. В такой обстановке я ощущал некоторую отчужденность от всего мира. Всходившая над Волгой луна казалась огромной, величественной и светившей только для этого, почти необитаемого места. На это ощущение хорошо ложились строки Пушкина «Ты царь: живи один. Дорогою свободной. Иди, куда тебя влечет свободный ум», которые я сделал эпиграфом для своего журнала. В тихие зимние вечера мне виделись иногда на скованном морозом ледяном панцире реки загадочные тени неизвестных существ, навевавшие мысли о скандинавских богах-отшельниках, которые в преданиях северных народов назывались Северными царями.

Скажите, а в 1996-97 годах Вы почувствовали некоторое изменение в ситуации, царившей тогда в стране?

— У нас в Ульяновске ничего не менялось до 2000 года – тогда к власти пришла новая команда, которая все перевернула. В конце «90-х» в городе начались разговоры о необходимости политических перемен. И мэром города, вместо много лет занимавшего этот пост Сергея Николаевича Ермакова, стал Виталий Владимирович Марусин. После этого началось противостояние двух столпов власти – областной и городской. А в 1999 году о намерении баллотироваться на пост Главы Областной администрации заявил генерал Владимир Анатольевич Шаманов, противопоставивший себя Юрию Фроловичу Горячеву, к тому времени возглавлявшему область более 18 лет. Горячев был еще из советской номенклатуры, большевик, и взгляды имел крайне консервативные. Он был уверен, что вот-вот придут «наши», то есть к власти вновь придет коммунистическая партия. Стечением обстоятельств меня вынесло на людей, которые не только действительно хотели перемен, но и знали, как этого добиться. И так получилось, что я стал кандидатом – то есть зарегистрировался в качестве претендента – на пост губернатора Ульяновской области. Я шел вместе с Шамановым – тандемом против существующей власти, вот такая была в моей жизни страничка. И я успешно прошел всю предвыборную гонку, выдержал все дебаты, так выступая на них, что на меня стали обращать внимание. Мой рейтинг круто пошел вверх.  Я даже хотел поубавить свою активность, чтобы не оттянуть на себя голоса, которые были необходимы Шаманову для победы. Но в его штабе мне сказали: все нормально. В день выборов за меня проголосовали в основном учителя и врачи, то есть протестная интеллигенция. Наверное, они увидели во мне того, кого ждали многие годы – кандидата, выражавшего интересы именно этой прослойки общества.

А что вы обещали своим избирателям?

— Что все обещают… Но, повторяю, я был молод, и мои слова были заряжены искренней верой в будущее и оптимизмом, поэтому им верили.  Это был мой первый выход в большую политику, и считалось, что в дальнейшем я могу обрести возможность поработать в исполнительной власти, а затем – одержать победу на следующих выборах.

И все это время существовал «Северный царь»? Вы находили время писать, редактировать и все такое?

— Да, и еще – рисовать. Стены квартиры, в которой я жил, была завешены – графика, живопись. Мне говорили: как ты успеваешь все это делать? Как-то успевал.

Но семьи у вас тогда еще не было?

— Была. Семья у меня появилась в 1993 году, и в 1994 году родилась дочь. Но наличие семьи играло положительную роль: и жена, и родители помогали мне преодолевать возникающие трудности, я жил с ощущением того, что у меня надежный тыл. Но вернемся в журналу. Последний номер «Северного царя» вышел в 1997 году. Напечатали его, правда, в 1998-м, но собран и сделан он был в 1997-м.  Прекратил я его издавать по нескольким причинам, но главная была финансовой. Мне, однако, казалось, что свою основную задачу наш «Северный царь» выполнил. Образно говоря, он стал тем колышком, с помощью которого была расколота ледяная глыба, держащая внутри себя в заточении свободную и независимую творческую мысль.

Скучали вы без него?

— Скучал, конечно. Вообще-то я собрал, но не издал еще два номера – 5-й и 6-й. Их выход как-то все оттягивался и оттягивался – что-то не срасталось. Хотя, наверное, по ситуации времени было бы более естественно, если бы последний номер вышел в 2000 году.

Может быть, у вас возникло ощущение, что время таких занятий — возможно, только для вас – ушло?

— Нет, такого не было.

А были мысли о том, что «Северный царь» станет профессиональным журналом, который будет выходить еще годы и годы?

— Конечно. У нас ведь каждый последующий номер отличался от предыдущего, мы экспериментировали, искали оптимальную форму. Нам хотелось расти, хотелось улучшать качество полиграфии, увеличивать толщину, выйти на подписку…

А много присылали материалов?

— Много. И не только из Ульяновска. Присылали из Москвы, Питера, Саратова, Самары, Пензы….

Но вы ведь и после закрытия журнала продолжали писать… не пробовали посылать в толстые журналы, или еще куда-нибудь?

— Нет. Хотел издать свою книгу. Печататься в каком-то другом издании у меня желания не было. До «Северного царя» я печатался в «Карамзинском саду», «Ульяновском комсомольце», «Кунсткамере», «Венце»…

А были мысли затеять новый журнал?

— Да. Но финансовая ситуация не складывалась.

Значит, вы писали «в стол». Но круг литературного общения сохранялся? Ассоциация ваша продолжала существовать?

— Ассоциации создавалась для того, чтобы собирать вокруг себя альтернативных талантливых авторов всех, кто не годился для Союза писателей. Функционировала она вокруг «Северного царя», который мог бы еще выполнять свою задачу: рукописи продолжали поступать, идеологию журнала я продолжал развивать, Но, как я уже говорил, не смотря на все мои старания, денег для издания собранных номеров не было.

А в каком году вы уехали и Ульяновска?

— В 2005-м. И весь свой накопленный литературный багаж я привез сюда, в Петербург. Здесь шла своя литературная жизнь, здесь я и не пытался организовывать что-то свое – как известно, в чужой монастырь со своим уставом не лезут, здесь я надеялся влиться в уже существующее, устоявшееся.

Получилось?

— Сейчас я – член Союза писателей России. Приняли меня на основании книги, которую я издал. Начинал же я здесь свою литературную деятельность вместе с группой, выпускавшей журналы «Другие люди» и «Вокзал». Я делился с ними своим североцарским опытом, выдвигал идеи, публиковал в номерах этих журналов рассказы и критические статьи. Со временем я даже стал заместителем главного редактора некогда знаменитого журнала «Аврора». В этом журнале у меня опубликованы повести, рассказы и критические о статьи.

А вы никогда не думали о своем издательстве?

— Я вел переговоры с людьми, предлагавшими мне стать директором издательства. Но не сложилось. Когда я был заместителем главного редактора журнала «Аврора», мы начали создавать свое издательство – собрали рукописи, даже издали несколько биографий известных людей СПб. Но неожиданно умер главный редактор журнала Валерий Новичков, и наши начинания закончились.

А сейчас в чем заключается ваша литературная деятельность?

— Я собираю и издаю то, что написал сам. В 2014 году вышла в свет моя книга – первый том, составленный из произведений, написанных еще в Ульяновске, 25 лет назад. По ним можно судить, чем я тогда жил и о чем думал. В сущности, с тех пор мало что изменилось, но понятно, что созданное в то время несет на себе отпечаток моей тогдашней писательской незрелости и присущего молодости максимализма. Хотя, с другой стороны, они отразили мою тогдашнюю искреннюю веру в возможность лучшей, чем есть, организации человеческой жизни. Во втором томе, которым я сейчас занимаюсь, собраны повести и рассказы, написанные после Ульяновска. Обе книги изданы на мои собственные средства.

И все это время вы одновременно работали по своей основной профессии?

— Да. Я стал заместителем главного редактора «Авроры» в 2011-м году, а в 2014-м умер Валерий Новичков, тогдашний ее главный редактор. Он надеялся, что я буду его преемником, но я отказался: чтобы успешно руководить этим журналом, я должен был расстаться с профессией строителя, а это означало существенное уменьшение зарплаты. Но у меня был долг перед семьей, а другого способа обеспечить ей нормальную жизнь, кроме как продолжать работать по своей основной профессии, я не знал.

В России, какая бы ни была власть, а теплосети нужны – с вашей работой при любом раскладе без куска хлеба не останешься, правы были ваши родители. Но вернемся к «90-м». Ланцов считает, что в отношении них у большинства людей очень быстро наступило разочарование. А у вас оно наступило? И если да, то когда?

— Никаких разочарований у меня не было и нет. «90-е» сделали свое дело, без них не существовало бы современной России. Не существовало бы тех процессов, которые в ней сейчас идут – ни положительных, ни отрицательных.

Но ведь сейчас постоянно говорят о том, что в «90-е» все развалили – Советский Союз, мораль и так далее, что многих ограбили

— Советский Союз развалился, наверное, сам. А изменений без потерь не бывает.

Ланцов считает, что «90-е» сыграли положительную роль только для литературы, а в целом для общества их роль была отрицательной. Вы с ним не согласны?

— Не согласен. Какого общества? Оно разное. Одни люди потерпели крах, для других открылись горизонты неограниченных возможностей. Я принадлежал и принадлежу ко второй группе и думаю, что потенциал того времени для этих людей еще не иссяк.

Я цитирую Ланцова, это важно: «Но надо разделять две вещи: одно дело – твоя судьба, другое – судьба страны, общественно-политическая ситуация развала СССР. Я ее болезненно воспринимаю, моя родина – СССР, и в своей основе я человек советский. Мне печально, что так случилось, что были исковерканы судьбы многих людей, была шоковая гайдаровская терапия. Мне больно за судьбу страны, но что касается поэзии, то поэзия выиграла от свалившейся на страну свободы, потому что такого расцвета в ней, конечно бы не было, его просто не могло бы быть. Однако, история не имеет сослагательного наклонения.». Вы согласны с этим?  Вам тоже больно за судьбу страны? Вы тоже считаете, что Пчелкин мог бы жить и жить, если бы не перемены?

— Тогда наша страна имела тот статус и те размеры, которые она могла тогда иметь и, что называется, унести и сохранить. То, что от нее отпали союзные республики, для многих стало трагедией: разорвались семейные связи, много людей погибло от беспредела, который начался в этих республиках. Но по-иному, наверное, быть не могло, потому что геополитические процессы развиваются по определенным, непреложным и очень суровым законам.

То есть, лес рубят щепки летят, и это неизбежно?

— Неизбежно, хотя и жестоко. Мне очень жаль тех, кто погиб в котле трагических событий, последовавших после революции 1917 года. Тогда погибли миллионы русских людей, но вдумываясь сейчас в суть исторических реалий и отслеживая, каким образом и по каким причинам все это проистекало, понимаешь, что по-другому, скорее всего, быть не могло. Кардинальные перемены всегда проходят болезненно – слишком многое рвется «по живому». Слава Богу, что в «90-х» мы избежали гражданской войны. Хотя лично у меня тогда было стойкое внутреннее ощущение, что на этот раз гражданской войны не будет.

Подведем итоги. Вы считаете, что «90-е» выполнили положительную миссию с точки зрения развития страны?

С исторической точки зрения все произошло так, как и должно было произойти. Даже то, что после распада Советского Союза наша страна определенное время фактически была под пятой Америки, рискуя стать её сырьевой колонией, с геополитической точки зрения было неизбежной закономерностью.

И как долго это продолжалось?

По данным специалистов, вплоть до 2005 года. Затем мы стали постепенно освобождаться от этой зависимости. У нашей страны имеется одно огромное преимущество: она обладает иммунитетом от подобных заболеваний. Мы пережили революции, войны, катастрофы, распад страны. Пережили и очарование Америкой. Это была самая сильная и опасная из всех наших болезней. Преодолев очень многое, мы сохранили свой суверенитет, отстояли то, что оказалось востребованным сегодня – свою идентичность, способность принимать себя такими, какие мы есть.

Но сейчас все определяется наличием денег. Если они у тебя есть – вернемся все-таки к литературе – будешь иметь и свое издательство, и все прочее. Но это ведь западный вариант организации жизни.

  Да, и, тем не менее, не совсем так. В дореволюционной России наличие/отсутствие нужного количества денег также было решающим фактором, а возможность иметь свой печатный орган или издательство было привилегией людей состоятельных. Сейчас, мне кажется, сильно повысились требования к качеству печатной продукции – к качеству полиграфии и подачи материала, возросли расходы на зарплату. В «90-х» можно было позволить себе не слишком качественную полиграфию – все, что издавалось, было востребовано и становилось культурным событием. Тогдашним издателям прежде всего требовались такие качества как воля и смелость. Люди работали на энтузиазме. А сейчас, чтобы привлечь внимание к себе и своей продукции, нужно вкладывать серьезные деньги. Это не западный вариант организации жизни, это этап эволюции нашей жизни.

Мне кажется, что из западной культуры в нашу проникло много того, чему лучше бы было к нам не попадать.  Ведь не смотря на все отрицательные моменты советской власти, народ тогда в целом был более человечен. И если говорить о влиянии западной культуры, стоит вспомнить такой, например, факт: когда в Европу вместе с картошкой попал колорадский жук, он получил возможность бесконтрольно размножаться – в силу того, что на новом месте у него не нашлось естественных врагов. Так вот, у нас нет институтов – пока, во всяком случае, – способных компенсировать некоторые аспекты западной культуры, что ведет к тому, что условно можно обозначить как бесчеловечность. Все-таки наша культура и западная очень разные, во многом практически несовместимые. Если же вернуться к литературе, то, как я уже говорила, почти все в ней сейчас определяется наличием денег, или – умением их добывать. Это не «90-е», когда можно было заявить о себе, за небольшие деньги издав несколько не слишком качественных номеров журнала типа «Северного царя». Тогда была ситуация недостатка информации и востребованности стремительно реализующих себя талантов, тогда как сейчас мы живем в ситуации переизбытка информации и необходимости для талантливого человека уметь пробивать себе дорогу в довольно сложных условиях.

Да, действительно, из западной культуры к нам нанесли очень много такого, чему лучше бы у нас не быть. Но ведь мы находимся в самом начале преобразований, которые начались в «90-е». Если оперировать периодами развития страны, прошло совсем немного времени. С точки зрения отдельного человека то, что происходит в обществе в ходе его эволюции, всегда несет в себе огромный элемент несправедливости.  Но лично я за горизонт сегодняшнего момента смотрю с оптимизмом, мне все-таки кажется, что то, что привнесла в русскую культуру государственности советская модель, имело более губительные последствия, чем то, что со скрипом и множеством потерь происходит у нас начиная со времени «90-х». Вот вы говорите, что советская культура была более человечной, но почему она была такой? Да потому что советская Россия была наследницей Российской империи, и те, кто в ней жили, в своем большинстве были рождены в прежней стране, имели «дореволюционные» корни жизненного уклада, то есть были связаны невидимыми нитями с прошлой эпохой. Сейчас мы слишком далеко ушли от того времени, иными словами, население нашей страны мутировало, сначала под воздействием 70-ти лет советской власти, а затем – «лихих 90-х». И наши внуки, когда вырастут, будут совсем другими по отношению к нам. То есть, так называемая «человечность культуры» существовала потому, что были живы ее тянущиеся из дореволюционной России корни. Тогда люди жили совсем по-другому.

Хорошо. Сейчас у нас сформировалась национальная идея, которую можно выразить одним словом чистоган. Это что, положительный момент?

  Нет, конечно, но повторяю, сейчас мы находимся на определенном этапе исторического развития. Мы оторвались от одних привнесенных нам извне моделей управления и приняли другие, но это не конец пути, это только его начальный, очень небольшой отрезок. Вспомните нашу страну в тех же «90-х», с тех пор прошло четверть века, а изменения произошли огромные. Здесь нужно мыслить в масштабах истории страны, а не человеческой жизни.

Вернемся к культуре Запада. Ведь весь XIX век к нам «возили из Германии туманной»…

Для нашей денежной элиты Запад всегда был раем на земле. Она всегда была нацелена на попадание в его сладкие кущи. Что с того, что сейчас врата в него несколько поменяли свою конфигурацию. Детям элиты положено с младых ногтей воспитываться в престижных «райских» университетах – с прицелом на жизнь в комфортабельных дорогих «райских» виллах. Проблема в том, что их родители, организуя жизнь своих детей подобным образом, изначально ориентируют их на жизнь в другой стране, уводя тем самым из нашей страны капитал, который мог бы работать на ее развитие.  Я только не понимаю, как они могут называть себя русскими людьми.

И вы считаете, что это изменится? Что элита повернется лицом к родине?

В отдаленном будущем – да. В России много бедных, большинство населяющих ее людей – люди низкого достатка. Чтобы она могла развиваться без серьезных внутренних конфликтов, должно произойти сближение народа и обеспеченной элиты, а это значит, что число тех, кто думает исключительно о личной выгоде, будет снижаться. Я уверен, что к концу нынешнего века в нашей стране произойдет полная трансформация – и власти, и всей России. Я человек мужского пола, однако у меня, как у женщины, интуитивное преобладает над рациональным. Меня никогда не подводила интуиция. И сейчас у меня твердое ощущение, что Россия будет великой – в ней будут сконцентрированы духовные, интеллектуальные силы, и мир будет следовать нашим государственным моделям. Очень сильно поднимется азиатский мир, потому что страны этого региона имеют современную, энергично развивающуюся экономику и достаточно молодое население. Там преобладают воля к движению и жажда обладать материальными ценностями. Китай, Индия, Африка – это будущие финансовые центры мира. А экспансия американского образа жизни заканчивается, потому что «моральные» ресурсы этой страны иссякают.

Жаль только жить в эту пору прекрасную уж не придется ни мне, ни тебе…

Вот именно. Но мы с вами живем в очень интересное время.  Эпоха перемен достается не каждому поколению.

То есть, вы верите в великую Россию – через какое-то время?

Однозначно.

image-23-08-16-16-19-2_1000

Игорь Поляков. Конец 1980-х гг.

image-23-08-16-16-19_1000

Игорь Полякоа и Дмитрий Ефремов. Конец 1980-х гг.

wp_20160606_003_1000

Свидетельство о регистрации «Симбирска».

%d0%ba%d0%b8%d1%81%d0%bb%d0%b8%d1%86%d1%8b_2000

Симбирская еженедельная газета «Град Симбирск», № 37 (102) от 13-19 сентября 1996 года

%d0%bd%d0%b5%d0%be%d0%bc%d0%be%d0%bd%d0%b0%d1%80%d1%85%d0%b8%d1%81%d1%82%d1%8b1_2000

%d0%bd%d0%b5%d0%be%d0%bc%d0%be%d0%bd%d0%b0%d1%80%d1%85%d0%b8%d1%81%d1%82%d1%8b-2_2000

Симбирская еженедельная газета «Венец», № 30 (107) от 22 августа 1997 года

 

 

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

Можно использовать следующие HTML-теги и атрибуты: <a href="" title=""> <abbr title=""> <acronym title=""> <b> <blockquote cite=""> <cite> <code> <del datetime=""> <em> <i> <q cite=""> <strike> <strong>