Ася Аксёнова — Стихи

КСАНФУ

Грабли были инкрустированы
Бирюзой да сердоликами.
И кому какое дело было,
Сколько раз об них ударилась…

Песню пела слишком горькую,
Слишком громко, слишком жалобно.
Некому кричать и сетовать –
Потерялись ли, сбежали ли…

…Выпить море было просто бы,
Если бы притоки быстрые
Остановлены, а так, увы,
Я его еще не выпила.

Ни пола, ни расы, ни возраста…

Ни пола, ни расы, ни возраста – только душа.
Единственный статус души – быть душою.
Она обернется, с приятной прогулки спеша.
Она улыбнется. А может быть, их было двое?

Не смейтесь – у смеха, должно быть, не будет основы,
Когда вы узнаете правду о Маленьком Принце.
Планету свою приведите в порядок, и снова
Полейте цветок, и забудьте, что звезды так близко,

Что дух захватило… Что делать с бессмертной душой,
Узнавшей другую? Нет возраста, пола и расы.
Учитесь летать. У души перевес небольшой
Над телом. Учитесь. Мы все в первом классе.

Открыты учебники. Буквы выводит рука.
Мы все постигаем основы письма и полета.
Мы плохо стараемся. Мы заблудились слегка.
Мы ждем, что когда-то, возможно, узнаем кого-то.

Все наши различия – бред. Мы летим тяжело,
Цепляясь крылами за двери, за выемки, рамы
Оконные. Ноги грузилом тяжелым свело –
Закон тяготенья. Не знаем, зачем и куда мы…

Летим в пустоту. Напряженно выводит рука
Корявые палочки. Перья от встречного ветра
Пушатся слегка. Мы уже поднялись в облака.
Ни пола, ни расы, ни времени – только бессмертье…

Возьми мое сердце

Возьми мое сердце, и пару косичек в придачу,
И весь золотой листопад.
Тебе не переча, ты видишь, я все-таки плачу,
И ветками тянется сад
К тебе, и кружатся в каком-то неведомом ритме
Пылинки и звезды, стихи и дома.

…Глаза закрывая, ты знаешь, я все-таки вижу,
Как сходят с ума…

Не бойтесь поверить…

Не бойтесь поверить, что жизнь обернется подарком —
Изысканным, странным, желанным подарком, на елку
Повешенным мамой, как будто принес Санта-Клаус.
Не бойтесь поверить лишь в это, как верит ребенок
В оленей на северном полюсе, в яркий орнамент
На санках, в волшебную сказку холодного края.
Не бойтесь поверить… Приходит Судьба с барабаном
Солдатиком кукольным. Палочкой бьет, замирая.

Не бойтесь поверить, что этот смешной медвежонок
С оторванной лапой ведет разговоры и плачет
С игрушечным зайцем. Не бойтесь, Вы тоже ребенок
Испуганный… Вы заблудившийся маленький мальчик.
Вы мечетесь в том лабиринте всамделишной жизни,
Где трудно смеяться, но можно придумать причину
Печали… Где ищут не солнца, а долга и смысла.
Вы мальчик, и Вы заблудились, играя в мужчину.

Не бойтесь… Вы в сером мешке застоявшихся будней,
В чулане, куда Вы спустились случайно, играя
Во взрослую трудную сказку, забыли о людях,
О радости, ветре и травах… Туман разъедает
Размытые тусклые тени. Нечетки, неярки,
Присыпаны пеплом и пылью печальные краски…

Не плачьте, идемте со мною туда, где подарки.
Поверьте, они раздаются совсем не напрасно…

Мы жили у моря

Сложнее всего мне поймать интонацию, вторя
Движенью души, что еще очерстветь не успела.
Желать прикоснуться, посметь помечтать, что у моря,
Мы жили у моря, и ноги лизала нам пена…

Мы жили у моря. Молчали морские медузы
В своей глубине, а когда мы спускались к обрыву,
Крестьяне несли нам вино, виноград и арбузы.
Мы жили у моря. Поверь мне, мы были счастливей,

Чем все остальные вокруг… Мы заботы не знали,
Не знали печали, мы были, как дети, беспечны,
И падали звезды, и мы лишь тогда замирали,
Когда их считали… И все это длилось бы вечно.

…Но я прикасаюсь к реальности. Сняты покровы,
И жили у моря совсем незнакомые люди.
Мы просто чужие. Друг друга не знаем. Ты снова
Садишься в автобус. Ты даже меня не осудишь.

Ты даже не знаешь, что где-то, когда-то, зачем-то
Мы жили у моря, спускались в долину с цветами…
Но заперты двери, и ты мне уже не поверишь.
Мы жили у моря. Мы это разрушили сами…

Не говорю ничего…

Не говорю ничего. Никогда не скажу, увы.
Не коснутся ни лавр, ни терн твоей головы.
Никогда не застынет бронза твоих оград,
Лишь бронзовкой покроют могилу, — тому ль ты рад?

Или, может, седые лапы знакомых львов
Остановят – прихлопнут – чудовищный твой улов?
Или, может, гарпии той крючковатый клюв
Нас рассудит? Разделит? Не знаю – одно из двух.

Не скажу ничего – по кромке твоей судьбы
Я скользну, не коснувшись основ, и мои рабы,
Мои стражники и нукеры несут десерт:
Не рахат-лукум и нугу, а двуострый серп.

Не скажу ничего – ну совсем ничего – никогда.
Ты не видишь, как стынет в море моем вода,
Ты не слышишь, как шум относит шальной прибой.
Ты не знаешь – в зоне твоей объявили отбой…

Дорога узнаванья

Напомни мне, что я жила когда-то
С тобою рядом — я была рабыней
Твоею, иль коровой, я дарила
Тебе любовь иль молоко — я знаю,
Я помню, я дорогу узнаванья
Преодолела, и ступени эти
От отсыревшего в дождях порога
Ведут в весьма обширную долину
Прелестных грез, а там резвятся души
Детей и стариков. Они устали
От глупого несовершенства жизни.
Напомни мне, что я уже писала
Тебе письмо — пергамент, иль папирус,
Иль толстый фолиант, свиною кожей
Обтянутый — уже дрожал когда-то
В моей руке — я это твердо помню.
Напомни, что уже сияли звезды
На тусклом небе, и мы шли куда-то
В росе или тумане, я устала,
Ты был в одежде воина, с кинжалом,
И я тебя плечом едва касалась.
О, вспоминай старательней, ты вспомнишь:
Твои я перевязывала раны,
Иль, может, я была твоей собакой,
И, морду молча положив на лапы,
Лежала, честно ожидая ласки.
А помнишь, светлячки летали, вечер
Был теплым и безветреным, и парус
В далеком море был совсем недвижен,
И ты нахмурился, а наши дети
Смеялись звонко и играли в мячик.
Ты помнишь, солнце было так багрово,
Когда садилось за холмы? Ты помнишь,
Что я с тобой была всегда, я рядом —
Животным или женщиной — хранила
Очаг твой, дом твой, мир твой — вспомни, вспомни…

Супчик

…Ну и не нужно. Не так велика потеря,
Как принято думать. Все познается в сравненье.
Вступает в силу привычка. Бесконечно больнее
В первый раз, чем в последующие. Спичка
Горит однажды. Потом – зажигать труднее.
Разве что – от соседней конфорки – огарок.
Если он не совсем истончен… Но едва ли
От изувеченной спички смог раскурить сигару
Хотя бы один из тех, кто ходит в шикарных.
Плакать не буду. Слезы порядком уже надоели
Всем, и мне – в том числе. Притворюсь счастливой.
Это пикантно, это изящно, к тому же
Драматургически это весьма красиво.
Сожгу портреты – супчик сварить, а пламя
будет чужим и неимоверно синим.
Господи, как хорошо! Меж нами
Не боль, а кастрюля с супом – довольно сытным…

* * *

Лежа в старой лодке
Посреди зеленого дачного участка
На матрасе, пахнущем чужими котами,
С бокалом вина на высокой ножке,
Глядя на черных птиц,
Пролетающих очень высоко
(Дождя завтра точно не будет),
Думая, что напишу что-то значительное,
Я исписала две страницы
Так коряво, что слов сама не разберу,
И в итоге написала лишь одностишие:
«Как неудобно ссать в комбинезоне»,
Остальное – не в счет.
Ну еще вот это — вдогонку.
А под стихотворением
Очень стильно писать: «Таруса»

* * *

Человек с кувшинным рылом
Выливает из кувшина
То ли воду, то ли влагу,
Что с цветов собрали птицы.

Человек с мышиной мордой
Высыпает из мешочка
То ли зерна, то ли створки
Расколовшихся моллюсков.

Человек с кирпичной харей
Вынимает из коробки
То ли цацки, то ли лапки
Высушенных насекомых.

Ничего не вынимайте
Из сосудов и хранилищ!
Пусть вещей летают души
В плотно сжавшемся пространстве…

* * *

Если вас загнали в угол,
Можно превратиться в крысу,
Можно, отрастив присоски,
Как геккон, взбежать по стенке.

Можно ежиком, котенком
Притвориться, можно в угол
Тараканом черным шмыгнуть,
Из-под тапка увернувшись.

Можно вылететь наружу,
Отрастив большие крылья,
Или маленькие — кто же
Разбираться будет, если
Ты летишь, от смерти скрывшись…

* * *

Сердце человека фасеточно, как глаз стрекозы.
Это никакие ничего не азы.
Ниточка на ветру бьется, вьется,
никак не уймется и не порвется.

В каждой фасетке, как в капле воды, отражен или отражена
знойный мачо, лихой господин, девица или вовсе чья-то жена.
Каждый думает, что он там один/одна —
в тесной фасетке, в клетке, в сердце, у болотного дна.

Жизнь человека причудлива, как полет стрекозы.
То голы забивались, а то в пазы
не входили колышки мебели из IKEA,
трескаясь и темнея.

Счастье человека призрачно, как крыло стрекозы,
как прозрачное трепетание, слюдяной призыв…
Вот она летит над водой, над кувшинкой, над полем, над…
Вот комочек на лобовом стекле — стрекоза иль баб
очка ударилась — уже не понять.
Они будут лететь, разбиваясь, опять и опять…

Путь человека кончается, как путь стрекозы.
В глотки огромных жаб ускользает жизнь.
На стекле лобовом, на летнем лугу, или в морозный день.
вместо светлого блеска крыл — все накрывшая серая тень…

* * *

Все строчки в моей голове – их уже написали когда-то
Другие поэты, лихие, чужие ребята.
Бежал Ходасевич по минному полю, по лужам,
Мычал Мандельштам и кричал, что не нужен, не нужен.

И все закорючки, помарки, смешные ошибки —
Все было уже. Сигаретой болгарскою «Шипка»
Уже затянулся герой, и уже намочил покрывало.
Украли Елену уже, и кому-то Даная давала…

Мои акмеисты, дурные, больные поэты
Брели за околицу в осень, и в зиму, и в лето,
Уже предавали, уже замочили, убили,
Уже в безымянной земле схоронили, закрыли, забыли..

Все страсти, любови мои — пережиты когда-то
Другими людьми. Меж граблями мечась и лопатой —
Уже забывали спросить, говорили в потемках,
Крутили затертую магнитофонную пленку,

И ставили, ставили, ставили песни чужие —
На магнитофон,граммофон,патефон и планшет. Ворожили,
Вскрывали третичные смыслы вторичным страдальцам.
И тихо хрустели озябшие нервные пальцы.

Все книги мои — их давно написали другие,
Пока я лежала в мыслительной злой летаргии,
Картины висят по музеям, и музыка льется…
Мое — но чужое — похабно и звонко смеется.

И я объясняюсь родными чужими стихами,
И я говорю: «Подождите, куда вы? Бог с вами,
Фиг с вами, хрен с ва… Не теряйте излучин, уключин».
Вы слышали лепет паучьего злого беззвучья…

* * *

Когда ты вернешься из сказки домой
В холодную осень,
Ты вдруг удивишься, что в доме чужой —
Он пьян и несносен.
Налей молока (- я не пью молоко!)
И смажь половицы,
Дыши глубоко, и думай легко —
Авось пригодится.
Гляди свысока, как твой сказочный дом
Уже и не твой, но
Неси звездолет, пистолет, пулемет,
Снарядов обойму.
Когда ты вздохнешь, и подступит весна,
И, руки раскинув,
Кружит домовой, не поддавшийся на
Ворчанье эриний.
Налей молока, чабреца завари
В красивую кружку.
Спокойно усни и проспи до зари,
Что метит опушку
Окрестного леса, (так тихо в лесу),
Окрестного мира.
Открывши глаза, игнорируй слезу,
А хлеба и сыра,
И чаю в постель (но не кофе в постель)
Проси осторожно.
И пусть белолицая птица Метель
Воркует тревожно
Не здесь, не сейчас, и, не вспомнив ответ,
Не зная преграды,
С дорожки сойдешь ты в чудовищный свет,
Где каждому рады.

Цыплят по осени…

А осенью паутинки звенят в просвете
Между ветвями, когда их срывает ветер.
И льдинки хрустят по утрам, затянувши лужи,
И дети на них наступают – и всяк простужен.
И горло дерет наждаком, и туман над лесом,
Как будто бы покрывала кто-то развесил.
И если идти по траве, то коснутся чресел
Кусты, чьи названья звучат, как строчки из песен.
А я несу цыпленка в горсти — вдоль просек.
И рук никак ни сжать, ни разжать, и его не бросить.
А вокруг подступают кусты, и сомкнулась осень.
Осень, тебе чего от птенца-то нужно?
Ни звонких туманов, ни нежных паучьих кружев,
Ни этих капель на ветках – серых больных жемчужин —
Тебе не отдам, хоть они и твои, – довольно,
Уже отдавала, кидала в дурные волны
Тех, что несла в кармашке, поближе к сердцу
Тех, кому никогда не играла ни фуг, ни скерцо.
Я вообще ни на чем не играю – только на нервах.
Этот птенец совсем не последний, отнюдь не первый.
Я несу цыпленка сквозь лес, не сжимая рук.
Ничего не слышу, лишь птичьего сердца стук.

ХОККУ

Первого января,
проснувшись дома, войти
в чистую кухню.

Под ковром в щелях
оставил шерсти клочок
мертвый котенок.

Шеями сплелись
с твоей кобылой мой конь.
…А мы расстались.

Барахтается
в душной спутанной пряже
паучок судьбы.

Катаной лицо
купившему зеркало
срезали в бою.

Нес ветхую сеть
в синем тумане рыбак,
рожденный седьмым.

В виде паучка
в гроб ей брошку бросил
влюбленный ювелир.

Горлинки будят
Каждый раз на рассвете.
В помете балкон

Мальчик-уродец,
глядя на Фудзи снега,
собаку ****.

Крошечный мостик
над железной дорогой
папа растоптал.

МУЖСКОЕ ХОККУ

Писая с моста,
в чайку чуть не попал.
Вот она радость!