Отзывы о стихах Надежды Антоновой

Сергей Криницын – о стихах Надежды Антоновой:

Я с удовольствием прочитал подборку этих стихов.
В стихах Надежды Антоновой есть главное, для чего, на мой взгляд, стоит читать стихи: мост между обыденным и невозможным. Изменение масштаба восприятия того, что попадает под этот поэтический прожектор, заставляет сознание читателя совершить такой же скачок – или захлопнуть и отшвырнуть стихи в сторону и пойти заняться чем-нибудь более предсказуемым.
Итак, секс, смерть, любовь – они нам напоминают, что всё, чем наполнена наша жизнь, на самом деле состоит из этого. И тут же юмор. И тут же печаль.
Надежда умудряется писать о самых тонких, важных, болезненных вещах, не впадая ни в пафос, ни в банальности, оставаясь простой и тонкой одновременно.
Мои собственные предпочтения выделяют в подборке наиболее лаконичные стихи, например, вот это:

Коты не мешают спать.
Город носит под сердцем туристов.
Лопнул околоплодный пузырь.
Воды отходят.
В Москве июнь.

Или, например, «Некролог наоборот»:

смотрю на лица в FB
похожи на некролог-все там будем
смотрю на твою фотографию
помнишь, как все у нас началось?
я люблю твою неизбежность
неделимую и причитающуюся,
твою выморочную небесность –
даже смерть красива с тобой в паре
ты принесешь мне ее в пригоршне
приведешь как собаку на поводке
протянешь как долгожданный подарок
больше ни от кого не приму

Другие стихи (например, первое – «Бакулюм» и последнее – «Быть») кажутся мне слишком длинными, поскольку я люблю понравившиеся стихи сразу заучивать наизусть и уносить с собой, но при этом я отмечаю, что их всё равно интересно дочитать до конца, и что начавшееся действие, действо, игра не прекращаются до последней строки.

Марина Соловьева – о стихах Надежды Антоновой:

Судя по биографии и по представленным в подборке текстам, мы имеем дело с культурным и образованным человеком, обладающим даром творчества и профессионально владеющим словом. Хотя лично мне режет слух такое слово как «волнительно», если, конечно, оно не сказано с иронией:

Волнительней мозговой кости
Слаще кошки, притихшей на дереве –
Запах твоего ожидания
Сквозь открытые твои двери….

Такой же эффект на меня производит и слово «попа» – со всеми производными от него, когда они набраны типографским шрифтом. А у Антоновой это сакраментальное слово стоит аж в двух стихотворениях. Наверное, теперь такой стиль письма, хотя я предпочитаю устаревшее слово-«ланиты». Кроме того, лично мне кажется, что лирическая героиня здесь думает не о любви, а о процессе размножения – как у зверюшек, недаром они у нее – герои стихотворений:

Вот, например, белые медведи.
Поздно созревают, идут на поиски подруги, а женщин у них мало.
Представляете, сколько они там наматывают, пока найдут.
Усталость, недостаток витамина Д, химические загрязнения, душевное смятение.
А ей на все наплевать, медведице, ей лишь бы зачать.

И еще:

Лена работает в виварии – способствует кроличьей любви, держит свечку.
Но кролики не всегда идут ей навстречу.
Одна крольчиха никого к себе не подпускает, уходит попой в угол от всех, кого ей предлагают.
Лена тыкает в нее палкой, показывает, объясняет.
Но она ни на что не ведется, ничему не внемлет.
Лена недоумевает, а я эту ушастую понимаю.
Сначала ждала, потом перестала, ни лиц, ни имен не помнила…и не вспоминала.
Недавно Лена сказала, что нашу красавицу усыпили…
Сижу в углу как наказанная.

И я не могу ответить на вопрос: это всерьез написано, или нет? Но есть и серьезное стихотворение – «ИСХОД»:

Поезд-сутки. Стыд и скука.
Сукровица на ресницах.
Сыплет в окна снежной сечкой сон,
Тягучим суслом длится.

Потифар закинул сети,
Смяты простыни в постели,
Мнется пьяный виночерпий,
Он спасен – и нет спасенья.

Хлебодар устал от муки –
Фараон его не спросит.
Сон увиденный был в руку –
Он застынет от безносой.

Намотают параллели
Рельсы, что от тока живы.
Высплюсь, ссыплюсь сечкой сонной
На перрон, где стынут жилы.

Тумилат меня обнимет,
И качнутся пробужденьем
Рамсес, Ефам, пустыня,
Аварим, Моаф, Освенцим.

Параллели здесь предсказуемы, но решение хватает за душу: стук колес… и сразу вспоминаешь теплушки Гулага, и мысль тянется дальше и глубже-во тьму египетскую – и тьму нашего времени. И мне кажется, что даже этого одного стихотворения достаточно, чтобы с уверенностью сказать, что мы имеем дело с профессионалом. Потому что настрой приходит и уходит, а мастерство остается.

Элина Сухова — о стихах Надежды Антоновой:

Верлибр – вещь тяжелая. Не в смысле «громоздкая», а именно в смысле трудности для написания. Казалось бы – просто свободный текст. Но, тем не менее, позиционирующий себя как стихи. В чем его «стишность»?? («Стиховатость?»:) И как понять, стихи перед нами, или проза, да, к тому же, еще и дурная?

К сожалению, это мое высказывание применимо к первым двум стихотворениям в подборке Надежды Антоновой. Стёб на тему медведей и их бакулюма, стёб на тему кроликов. А ведь стихотворение – это текст, убавление-прибавление слов к которому меняет структуру-смысл-посыл-нерв… Всё меняет, короче! В этих двух текстах допиши еще по десять строк = выкинь десять строк. Не убавится и не прибавится…
«Стыдно-больно-страшно». Во-первых, зачин, посыл так сказать, – мол, «стихи писать – это такое, что ах!!! Стыд-боль-страх». А рожать? А по людям стрелять? А в больнице с умирающим сидеть? Так почему именно в стихи уперлись-вцепились? Я как Станиславский кричу: «не верю». Особенно финалу, ибо «до кровавых слез» – это уже настолько затерто, что аж пошло. Это дворовая такая сявка из начала 20 века, урчоночек такой: «вот я тебе – кровавыми слезами умоешься!» Этому уже тогда не верили, а с тех пор век прошел…

Живое стихотворение «Исход» тем не менее полно языковых неточностей. Сусло не может длиться. Даже в переносном смысле – не может. Рельсы – не токонесущая поверхность. Или мы говорим о метро? Но тогда мотив Исхода не смыкается с мотивом ГУЛАГа.

Пресловутое слово «Волнительно», пардон за рифму, Сомнительно. Тем более, применительно к мозговой кости…

Зато «Ирма» – вот пример настоящего верлибра: стихотворение, к которому не добавить и не убавить. С двойным-тройным-сквозным смыслом. С игрой и трагедией. Есть все!

Стихотворение «Быть» задумано интересно, а осуществлено громоздко и тяжеловесно. Набито словосочетаниями второго-третьего срока годности, как та самая бродячая сука блохами. Ловить себя надо. И бить по рукам, если захочется написать «бежать без оглядки», «затеряться в подсолнуховом поле», «мамин подол, пахнущий мятой и свежим хлебом», «смотреть на вечернее небо с тонким месяцем», «упоительно ощущать» … Вот это «упоительно» – особенно Сомнительно. Упоительно – из лексики гимназистки, пишущей в альбомчик подруге. Это отставание от жизни уже не на век – на полтора! Этот текст, к тому же, идет по кругу, никуда не поднимаясь. Утопленница приходит много раз. Нам вообще-то для того, чтобы понять, что происходит, и двух бы хватило, честно. Сильный замысел переходит в пугалочку с мертвой паночкой, которая, в свою очередь, переходит в занудствование.

«Полёт» – еще одно живое стихотворение. И задумка, и воплощение – все при нём. И тем обиднее, что автор недослушал себя в самом финале: проговорите-ка вслух НУСНИСЬСНИСЬ. То ли кись-кись-кись, то ли наф-наф и ниф-ниф. Примус могу принять – как отсылку к Мастеру и Маргарите. Но отсылка очень отдаленная и необязательная, и без этих намеков (примусных) все ясно. И примус тут выглядит так, словно автор «образованность свою показать хочет».

И финал – синичка за окном, кошка по имени Мыша внутри. Синичка почему-то прилетела на хлебные крошки. Увы – не ее это корм. Вы ее с воробьем попутали. Семена и сало – синичкам. А дальше пошли по классике – жеманное «не достать малышку», сакраментальное и протёртое до дыр «журавлем в небо» … И финал, который, собственно, и является именно стихотворением:

Сколько можно вспомнить за три этажа? А переломать много.
Третий год летаю, приземляюсь на твои грабли –
Никак не могу насмотреться.

Этому фрагменту не нужны стоящие перед ним высказывания. Они – разгонный блок. Но ракета, увы, не полетела. Мыши, синички, крошки, малышки, журавли – и как результат – перегруз.

Диагноз: перед нами таки поэт! Которому надо долго и упорно работать, выбивая из своих текстов лишнее, спасая их от ожирения, выспренностей, тяги к красивостям, устаревшей лексики, неумения слышать себя. И тогда останется – и в этой подборке тоже есть – много чего – сильного и настоящего.

Татьяна Виноградова — Поэтическая режиссура Надежды Антоновой:

Надежда Антонова – поэт необычный, со своей, узнаваемой манерой письма, очень современной, жёсткой, врезающейся в душу не столько образностью и стилистикой (хотя всё это на высоте), сколько непредсказуемыми коллизиями, особым строением композиции стихотворения, когда лирика сплавляется с эпикой и драмой, давая эффект присутствия читателя здесь и сейчас, внутри «фильмы», проецируемой автором на читательское сознание. Автор при этом почти удачно маскируется под стороннего наблюдателя, он отнюдь не режиссёр, а всего лишь «киномеханик»: тексты отличаются нарочитой, даже репортажной «суховатостью», эллипсисами. Читатель с радостным ужасом домыслит остальное. Читателю Антонова доверяет. См., например, миниатюру об Ирме, Урагане и Человеке, или небольшое по объёму, но далёкое и глубокое стихотворное путешествие в пространстве и времени «Исход», в котором героиня, пассажирка поезда, едущего сквозь безрадостные зимние просторы нашей необъятной родины, проживает не только и не столько миф об Иосифе Прекрасном, сколько всю историю любви и ненависти в общечеловеческом контексте:

Намотают параллели
Рельсы, что от тока живы.
Высплюсь, ссыплюсь сечкой сонной
На перрон, где стынут жилы.

Тумилат меня обнимет,
И качнутся пробужденьем
Раамсес, Ефам, пустыня,
Аварим, Моаф, Освенцим.

Поэтесса словно бы балансирует на грани стиха и прозы, рассказывая истории и рисуя сцены в духе Ларса фон Триера. Подобная жестковатая эстетика недосказанности присутствует, скажем, у Елены Шварц, но у той смягчена христианским началом. Или – у Сильвии Плат, но у той, несмотря на жёсткость и даже жестокость, всё же больше открытой эмоции, женственности в её традиционном понимании.

Стихи Антоновой – это новая женственность. Которой нужно, в полном соответствии с диалектикой развития, отказаться от себя, чтобы возродиться на новом витке спирали. Эти стихи, конечно же, о любви. И о смерти:

я люблю твою неизбежность
неделимую и причитающуюся,
твою выморочную небесность –
даже смерть красива с тобой в паре… («Некролог наоборот»)

Впрочем, об этом вся мировая поэзия. Просто сейчас о любви стало возможно говорить иначе. В лучших образцах современной лирики любовная тема давно уже стала инкорпорировать физиологию, причем безо всякой пошлости! И это нормально, как бы не возмущались поклонники Э. Асадова.

И когда Антонова в стихотворении «Напасть» пишет о мучениях белого полярного мишки, у которого в самый ответственный момент сломалась самая важная в организме косточка («Медведь, рыдая и проклиная всех и вся, бредет домой, страдая не по-медвежьи. / Он заслужил покой. Он больше никогда не будет с женщиной»), то этот как бы гипернатуралистический гиньоль звучит весьма и весьма трагично. А в итоге оказывается и не гиньолем вовсе, а всего лишь пересказом фильма «Discovery Channel» и… предлогом отчаянно, в последний раз поговорить о странностях любви (прямо на рабочем месте, эпатируя офисный планктон, да) с МЧ, который, кажется, уже «экс». И стихотворение приобретает многомерность, переосмысливается и превращается в отчаянный крик о помощи («для чего нам такая напасть?») – чей? Невезучего белого медведя? Героини? Автора? Решать читателю:

Ты багровеешь и говоришь, что я самая развратная женщина во всем мире, что на меня нельзя оставлять детей, стариков, животных, и поручать ответственную работу мне тоже нельзя.

Ну, не знаю, – говорю я, – всю жизнь поручали и оставляли, теперь получается, зря.

– Перестань, ненавижу твою иронию! Чем ты лучше самки белого медведя?

Ничем. Но мишек жалко.

Для чего нам такая напасть?..

В представленной подборке самым поразительным и не отпускающим является большое стихотворение (или небольшая поэма?) «Быть». Разумеется, вспоминается Цветаева – и не только «Диалог Гамлета с совестью», но и «Поэма конца». Но Антонова отнюдь не подражательна.

В «Быть» завораживает постоянное смещение, скольжение точек зрения, изменение фокусировки. Исповедь-монолог умирающей шекспировской Офелии завершается внезапным переносом действия в нашенскую нарочито обытовлённую современность, где речная вода оказывается изливающейся из крана кухонной мойки. Но стоит читателю с облегчением выдохнуть, как повествование делает ещё один поворот и начинается уже полнейший макабр из цикла «тятя, тятя, в наши сети…» и «панночка помЭрла», причем макабр, полный опять-таки нарочито бытовых подробностей. При этом, скажем, троекратный, как в сказке, повтор прихода утопленницы, к двери метросексуала Гамлета («Cиние губы, лицо серое, щелочки глаз, розоватая пена изо рта и из носа…») одновременно и нагнетает ужас и нивелирует, «природняет» его, делая привычным и… почти не страшным (мало ли мы ужастиков с вазелин-пластилином смотрим?). Точка зрения скользит, проскальзывает, композиционное колесо поворачивается ещё раз – и вот уже Гамлет исповедуется самому себе на могиле Офелии, и всё вроде бы проясняется, психиатрия, суицид, надо было другие таблетки давать… И тут же трогательные флэшбеки из эпохи «счастливых дней» – о детстве героя с неизбежным полем подсолнухов, мамой и запахом молока, и об их с героиней встрече на каком-то сентиментально-символическом мосту – совсем, совсем, как в кино:

Помнишь? Поднимемся наверх, ты вся съежишься, но смеешься, а коленочки дрожат, а я тебя целую и в свой пиджак кутаю. А ты плачешь, говоришь, что от ветра. Помнишь? Трусишечка моя, как же ты смогла?

И всё это, как выясняется в финале, работает на «воспитание чувств» Гамлета, который и виновен, и не виновен в случившемся. И этот современный Гамлет в итоге приходит к искуплению, к своего рода «заместительной жертве», решившись приютить у себя страшную, больную, всеми гонимую бездомную суку:

Собака медленно, опасливо приближается, нюхает руку, рычит и тут же начинает повизгивать и поджимать хвост, а потом опять отходит. Он быстро хватает ее, она громко скулит, пытается вырваться, он прижимает ее к себе, и они идут к подъезду.

– Пошли лучше домой, хватит здесь мокнуть. Да, сегодня моим шампунем будешь мыться, другого пока нет.

Доходят до квартиры, он открывает ногой незапертую дверь и, войдя внутрь, так же ногой с грохотом закрывает. За дверью на бетонном полу остается мокрая дорожка следов двух пар голых ступней.

В фильмах и на театре такое называется «слезогонкой», но опять-таки, Антонова ухитряется избежать пошлости и дешёвого моралитэ. Образный параллелизм здесь зашкаливает. Точки зрения зеркалятся, совмещаются, реальности взаимопроникают одна в другую, и последние строки о «дорожке следов двух пар голых ступней» не кажутся ни гиперболой, ни мистикой, а лишь закономерным исходом драмы, заставляя вновь перечитывать название произведения и соглашаться с ним: «Быть».

Очень интересно будет наблюдать за развитием творчества этого поэта.