Алексей Гушан — Отзывы

Василий Геронимус (Москва)

ЧИТАЯ ГУШАНА

При чтении стихов Алексея Гушана невольно вспоминается максима Пушкина Писателя нужно судить по законам, им самим над собой признанным. Правда, Пушкин высказывался о драматическом писателе, но едва ли он стал бы оспаривать мнение, что его слова относятся ко всякому автору вообще.

Если мы проанализируем внутренние законы творчества Гушана, то увидим: эти законы целостны, просты и, главное, художественно убедительны. В творчестве Гушана сосуществуют три стихии, три мира, три бесконечности. Это Россия, Православие и Природа. Причём, о Природе в творчестве Гушана хочется говорить не только применительно к биологическому миру – деревьям, траве и животным. С Природой у Гушана, по существу, связывается мир эстетического, т. е. мира, чувственно воспринимаемого. Вот, например, его приметы:

Весенний свет, густой и золочёный,
По всей округе разливает мёд.

Здесь не просто природа в биологическом значении этого слова, здесь эстетически воспринимаемый космос. Он очень цельно и очень ясно взаимодействует с иными полюсами поэзии Гушана – с Православием и Россией.

В противоположность Гушану многие нынешние авторы пишут стихи эклектично – по принципу «в огороде бузина, а в Киеве дядька», и далеко не всегда между бузиной и дядькой обнаруживается пусть не логическая, а художественно ассоциативная связь. Тогда как благодаря ясности и целостности своего художественного мировоззрения Гушан пишет выдержанные по смыслу стихи.

Они не распадаются, и, как правило, в них присутствует простая ясная мысль. Например, в стихах «На Прощёное воскресенье» говорится о том, что простить и быть прощённым – состояние, которое, быть может, люди ощутят в раю. В стихах «Февралю» февраль, феномен Космоса, выступает как сокровенный друг-собеседник поэта. И всё понятно. И нет вычурности. Правда, эти ясность, простота и целостность поэзии Гушана иногда несколько смущают или озадачивают.

Русь, Православие и Природа суть полюса поэзии Гушана, которые присутствуют и в творчестве, скажем, Есенина. Но то, что у Есенина всегда творчески органично (и потому не всегда логически понятно!) у Гушана подчас проявляется в виде программных установок, т. е. всё-таки в виде неких железобетонных конструкций. Вот, например, Есенин просил: Чтоб за все грехи мои тяжкие, / За неверие в благодать, / Положили меня в русской рубашке / Под иконами умирать.

У Есенина гениально то, что иконы всё-таки художественно имплицитны (хоть и кратко названы), он художественно чувствует заповедь «Не упоминайте имени Божьего всуе» и обходится без морализирования. У него превалирует сущность, а не поучение.

Тогда как у многих, пишущих о том же, авторов, подчас присутствует прямолинейная дидактика, что делает их этакими Недоесениными, т. е. не вполне состоявшимися творчески, вдавшимися в холодную (но «правильную»!) теорию Есенинами.

Тем, однако, отраднее, что у Алексея Гушана при всей его дидактике (иногда поверхностной, как всякая дидактика) являются удивительные художественные находки – на уровне смысла, явленного в звуке, а не голого смысла или смысла как такового. Вот, например, потрясающий ход созвучий в «Оттепели»:

Теперича растеплилось.

Во-первых, простонародное «теперича» действительно уместно там, где речь идёт о деревне, а во-вторых, оно эстетически ненавязчиво облагорожено аллитерацией на «р-л», которую несёт на себе не отдельное слово, а вся музыкальная фраза.

Хочется упомянуть невероятно красивые по ритмике стихи с посвящением Н.В.:

Ангел мой у оврага, где яблоки свалены в кучу,
Где гниенье берёт над румянцем и крепостью верх,
Нет ни ивы плакучей, ни липы скрипучей – беззвучно
Воплощается снег и осенний кончается век.

Здесь великолепно художественно угадано автором, что красота перейдёт в красивость, в поверхностный сусальный блеск, если она не будет сдобрена присутствием реальности. И это соседство красоты с гниеньем, на первый взгляд несколько парадоксальное, придаёт строкам Гушана почти пушкинскую силу (Она жива ещё сегодня, завтра нет).

Впрочем, прямое упоминание рая в финале стихотворения видится мне несколько всё же натянутым и отсылающим к пантеизму, т.е. обожествлению природы как таковой.

Почти есенинский по силе, но не подражательный ход явлен у Гушана и в стихотворении «Оттепель» (ранее цитированном):

Вкушаем дни, как нежную малину

В этом художественно выпуклом ощущении дней на вкус угадывается воздействие акмеизма, однако оно творчески органично и далеко от всякого эпигонства.

Здесь опять рядом встаёт фигура имажиниста Есенина, но опять же не в качестве объекта для подражания, а как образец для самостоятельных поисков в поэзии (Словно яблонный цвет седина).

Малина дней у Гушана и яблонный цвет у Есенина – узнаваемо сходные по семантике и, быть может, сопоставимые по силе авторские находки. К тому же семантическому ряду относится у Гушана и черника бессонных ночей! Вот это потрясающе найдено и пережито!

Однако убедительные созвучия, творчески достоверные находки у Гушана единичны и, главное, они подчас выпадают из художественного целого, к которому у меня возникают априорные вопросы. Равняется ли Православие – России, а эстетическое – сакральному? Или же в некоторой «цельнометаллической конструкции» авторского мироощущения Гушана имеются своего рода натяжки? Мы этого не знаем, но о некоторых досадных «швах» в поэтическом мире Гушана, по-своему, конечно, очень целостном, приходится говорить.

Во-первых, имеют место не адсорбированные и творчески не переработанные цитаты из классиков, заезженные и «накатанные» ходы. Так, в стихотворении «Глухозимье», казалось бы, убедительные аллитерации – воровское (о чутье) – вороньё с досадной неизбежностью вызывают в памяти строки Мандельштама, который первым поставил рядом ворона и вора: Воронеж – вор, Воронеж – ворон, нож.

Поэтическая заварка Мандельштама в данном случае всё-таки первична. У Гушана ремейк. Ещё один ремейк угадывается в стихах «На Благовешение», где говорится о кукушке:

Кукушечка, молю, не вей гнезда.

Это филологическая перифраза из другого классика: Птичка Божая не знает / Ни заботы, ни труда. / Прихотливо не свивает / Долговечного гнезда.

Наряду с центонами – несколько избыточными для поэзии нутряной природной (а не книжной) – у Гушана встречаются благостные, чтобы не сказать житейски благополучные ноты. Или художественные решения, поневоле уводящие от истинной красоты в салонную красивость. Например, в стихотворении «Цветут на окошке герани…» у меня вызывает некоторое недоумение строка

Улыбчив юродивый Ваня

Вообще-то юродивый, который этимологически родствен уродливому, всегда выпадает из привычного нам светского миропорядка и нередко обличает его, ему несвойственно благостно улыбаться. Просто юродство – этимологически уродство, но уродство в понимании падшего мира оборачивается высшей красотой. У Гушана юродивый, как мне видится, слишком благополучен.

Вспомним Пастернака: Ты спросишь, кто велит, / Чтоб жглась юродивого речь. У Гушана же юродивый не жжёт и не жжётся, он благодушествует.

В заключение хотелось бы посоветовать Гушану вычищать из своей поэзии штампы и банальные решения, которые, увы, иногда примешиваются к чистому прозрачному источнику его творчества. И ещё. Мне хочется задать вопросы, на которые едва ли можно ответить утвердительно. Равняется ли патриотическое чувство чувству религиозному (или между ними существует зазор)? Может ли эстетическое быть одновременно сакральным? Или сакральное всё же поневоле понимается поверхностно тогда, когда мы пытаемся увидеть его эстетическим зрением и сказать о нём языком поэзии

Надя Делаланд (Москва)

Поэзия Алексея Гушана характеризуется рядом черт, создающих ее особенный мир. В этом мире много
— света («Весенний свет, густой и золоченый», «Свечной догорает огарок, /Который во тьме освещал», «Истончаются летние блики») и сверкания («Сверкая, с неба падают снежинки»),
— цвета («август ярко-красный», «вересень — розовощек»),
— звука («Ку-ку», «Громами память настежь распахнуло/ И хлынули былого голоса», «Пойду в поля – покликаю, /В чащобы – поаукаю», «аукает осень», «пение сосен», «собака лает», «птичий грай»). Интересно, что именно звук делает возвышенное более живым, разговорным.
— цветения и роста («Цветут на окошке герани», «созревают августа плоды»),
— упоминания церковных праздников (Спас, Успение, Рождество),
— упоминания концептов православия (Рай, прощение, Бог, институт юродства, ангелы и т. д.).
Даже по этому неполному перечню возможно отнести лирику Алексея к так называемой духовной поэзии.
Помню, как-то в Москве проходила выставка икон, на которую я не пошла. Не пошла, потому что не представляла, как их можно смотреть. Как картины? Но они написаны не для этого, даже самые прекрасные из них. Странно любоваться их красотой или замечать огрехи исполнения. У них иное назначение – это портал в другое измерение. То же самое и со стихами Алексея Гушана. Они выполняют свою Божественную функцию, приближают человека к тому состоянию, в котором он чувствует Бога. Зачем обсуждать их сильные и слабые технические стороны? Бессмысленно.

Валерия Исмиева (Москва)

На подборку стихов Алексея Гушана

В поэтическом пространстве Алексея Гушана всё стремится следовать разумным и добрым закономерностям. При этом в связи с его стихами неизменно возникает вопрос о религиозной теме и религиозном мировосприятии в современном искусстве.

Можно сказать, что Алексей Гушан старается удержать вертикаль Земля-Бог, что является залогом жизни и сбережения человеческой души. Есть авторы, которые осуществляют эту задачу исподволь, только намекая на сокрытое существование такой вертикали, как, например, Всеволод Константинов, или обозначая её метафорически, через превращённый образ, как, например, Андрей Тавров. Алексей Гушан же, напротив, не избегает открытых соотнесений дольнего с горним, называния и указывания сакрального.

Отчего поэт делает такой выбор? Мне представляется, что основная задача, которую стремится исполнить Гушан – это дать читателю утешение, умиротворение и надежду. В своих стихах он обращается к «малым сим» – людям, которые в повседневной жизни сталкиваются с тяготами выживания и довольствуются скупыми радостями: к жителям вымирающих деревень и малых городов, а также к тем, кто оставив частицу себя в родных, но, увы, обезлюдевших местах, переместились в мегаполисы или их пригороды, продолжая ощущать сильную связь с местами жизни предков – в общем, к тем, кто не избалован судьбой, но сумел сохранить чистоту сердца. С этими читателями Алексей Гушан старается вести разговор на понятном им языке. Оттого, вероятно, мы не найдём у него трагических интонаций Николая Рубцова, поэтика которого во многом родственна поэтике Гушана, и даже Сергея Морозова (автора пока малоизвестного, так как его стихи стали доступны широкому кругу буквально в этом году) – поэта столь же приглушённых интонаций и тяготеющего к глубокой тишине созерцания, но при этом полного внутреннего напряжения, переживания противоборства света и тьмы, пусть и во внешне камерных масштабах.

Поэтические картины Гушана (большинство стихов в подборке – именно «картины», статика, то есть в них доминирует фиксированность впечатления) «населены» людьми столь же немногочисленно, как и вымирающие деревни, и чаще других там поминаются старики и дети – те, кто сохранил простодушие и открытый, добрый взгляд на мир. С ними чувствует свою связь лирический герой Гушана, от имени которого ведётся сказ, неспешный и повествовательный.

Трудно сказать, намеренно или нет Алексей Гушан «зарифмовал» себя в двух первых соседствующих в подборке стихах так, что возникает невольная параллель автора с юродивым: «Иду себе, улыбчив и открыт…» («На Прощённое Воскресенье») и «Улыбчив юродивый Ваня / На бедных просторах Руси…» («Цветут на окошке герани…»). Мне кажется, для Алексей Гушана значимо и желаемо это сходство, ведь юродивый на Руси – смиренный, кроткий и исполненный детской чистоты и простодушия.

Вообще стихотворение «Цветут на окошке герани…» вобрало, кажется, многие важные для автора топосы, многократно проявленные им в описаниях человеческого быта и природы, из которой вырастает и в которую врастает деревенский быт, например:

День каждый – небесный подарок!
А ночь – благодатный причал.
Свечной догорает огарок

Для стихов, представленных в подборке, характерен лейтмотив встроенности в строгий, последовательный и предустановленный распорядок бытия. С этим круговоротом связывается и цветовая семантика: «ведь август ярко-красный – / Граница лета, осени порог» («Август»). Т. е. символика цвета привязана к времени, а не к пространству, что необычно и подчёркивает собранность мира на гармоничных началах. Время в пространстве Гушана строго циклично: «И снова ночь. И снова торжество» («Под Рождество»).

Примечательно, что слова «Как ладно в мире всё заведено» («Под Рождество») подразумевают, вероятно, определённый распорядок, который вводят («заводят») в обиход. Но возникает также и коннотация, может быть, более сильная, с заводным механизмом, и тогда мир превращается в волшебную шкатулку, что подразумевает Того, Кто поворачивает ключик и включает завод. Для Гушана это верно по сути: мир эйдетический обусловливает события в мире материи: «Пробивается просинь. Лампады в Раю зажигают, / Потому-то на сторону света пошёл перевес» («Глухозимье»).

Нужна ли столь прямая нарративность высказывания? Мне представляется, что лучшие строки Алексея Гушана как раз не связаны с открытыми указующими жестами. Например, прекрасна строка, уже отмеченная критиком В. Геронимусом: «И мы / Вкушаем дни, как нежную малину» («Оттепель»). Для меня же главная прелесть этого высказывания в том, что, это – о зимней поре, а вовсе не о времени сбора ягод, что сделало бы, на мой взгляд, высказывание почти банальным. Замечательно хороши и в пандан к этой находке строки:

Я в чернику бессонных ночей
Добавлял молоко Прионежья.

(«Я в чернику бессонных ночей…»)

Но следующие две строки уходят в банальность и к красоте и объёмности начала стихотворения ничего не добавляют. Можно было бы оставить только эти две процитированных строки – и стихотворение бы вполне состоялось.

Там, где острота и бережность внимательного взгляда автора не сопрягаются с нарративом, появляются такие свежие, «дышащие» образы как «Истончаются летние блики». Вообще, мне кажется, что Гушану доступно то, что нечасто удаётся современным поэтам: когда он просто рассказывает о хрупкости жизни, её ранимой прелести и горьких утратах – лаконизм высказывания вмещает в себя больше смыслов, чем длинные речи. Так, строчка «облетают кусты деревень» – ёмкая метафора, рождённая самой жизнью (кусты деревень – это сёла).

Добавляют непосредственности переживания и такие органичные авторские неологизмы как «глухозимье», «бездружье», они из того же пространства, что и мягкая игра-перекличка звуков: «Их много будет на твоём веку. / Кукушечка… / Кукушечка… / Ку-ку…» («На благовещенье»), «Какая прелесть эта прель!» («Осенняя молитва»). Радует звукопись в двух первых строфах «Грозы»: раскатистое «р» первой строфы сменяется шелестящими шипящими дождевых струй во второй:

Шумят они, но лишь едва-едва –
Не разберёшь уже и половины –
Мне слышатся случайные слова,
Которые для прошлого едины.

Лёгкий перебой правильной строфики в этом стихотворении также освежает и придаёт лёгкость. Хорошо и незавершённое в финале:

Не позабылось – просто утекло
За дом соседский, за проулок, за…
Отмаялась полночная гроза.

Наряду с находками встречаются досадные банальности вроде «Вот и жизнь – не конфеты-букеты…» («Послелетнее»), которые к тому же коробят слух назидательностью интонации, и высказывания, создающие двусмысленность: «Кто не сдулся, сидят по домам» – в стихотворении речь идет о ветре, но невольно всплывает ассоциация со сленговым «сдуться».

Хочется пожелать автору чутко сохранять изначальную бережность и мягкость своих интонаций, «пчелиный глаз», зоркий на детали, естественность и экономность в использовании слов, особенно высоких, – чтобы в малом сохранялось дыхание Бога, значительность Космоса. И читатель мог прочувствовать то, о чём говорилось ещё в Ведах: «Когда срывают травинку, вздрагивает вся Вселенная».